Рыцарь умер дважды

— А теперь ты скажи мне… сколько за твоей спиной дикарей, готовых войти в эти дома мирно, не вонзив ножа в глотку мне или моим людям?

И снова встретились наши глаза.

— Не сотня. И даже не десяток. Они ненавидят вас.

Выдох-выдох — иглой в висках, по-прежнему иглой, сколько бы ни прошло лет. Я ничего не знал о тебе, Джейн, и не желал знать; я понимал, что твой вопрос, равно как и мои, не имеет смысла. Они запоздали. А может, опередили свой срок.

Ты глядела на огни внизу, а потом вдруг взяла меня за руку. Не переплела пальцев, но мягко сжала ладонь. Ты, наверное, хотела увериться, что говоришь с врагом о судьбах миров наяву, говоришь, застыв рядом. Я немного сжал твое запястье в ответ. Давай же. Не молчи.

— Я хочу понять тебя. Хочу. Но… — ты повернулась и глянула в упор, — не понимаю. Как ты, пережив то, что пережил с белыми, подверг такому же других? Как отнял их дом?

А как ты так прямо держишь спину и так по-детски рассуждаешь о войнах?

— Они хотели отнять у меня что-то не менее ценное и сами навлекли беду.

Ты посмотрела грустно, ответила глухо:

— Слишком многое можно обелить такими словами. Чего они стоят?

— Что ж. Не верить дикарям — не этому ли учат у вас детей?

Я усмехнулся на последнем слове, и ты вырвала руку, воскликнув: «Я давно не дитя!». Шаг в сторону — подвернулась нога. Ты пошатнулась и сорвалась с крыши; я поймал твое запястье, когда уже несколько секунд ты, наверное, думала, что мертва. Рухнув на колени и свесившись через край, я держал тебя и смотрел на костры, на танцующие фигуры молодых посвященных, на фигуры недвижные — жрецов и стариков. А потом все расплылось и осталось только твое запрокинутое лицо. Ты качалась на огромной высоте. Губы были упрямо сомкнуты, зеленые глаза — глаза чужеземки, ребенка, врага — расширены, но в них тускло леденело гордое ожидание. Я мог отпустить тебя. Ты не закричала бы и ни о чем бы не молила, упала бы с тем же холодным взором. С ним же оперлась на мое плечо, когда я втянул тебя наверх.

Ты молчала, тяжело осев рядом, а я так и не выпустил твою руку, ощущал под ладонью каждую кость. Лицом к лицу в густой зелени, под немыми облаками, незримые и чужие. Я слушал твое дыхание и спрашивал себя, все ли дело в воле мироздания, в священности праздника… или же в том, что ты говорила мне? Говорила и не успела сказать?

— Осторожнее. Никто еще не срывался с неба безболезненно. Только Серебряный Лис и Койот, когда создавали мир.

— Лис? Койот? Это боги?

Твоя бледность сменилась румянцем, холод глаз — блеском. Ты осознала, что жива и проживешь еще какое-то время. Такие осознания всегда отсроченные и острые, когда ты юн.

— Великие духи. Один добр и мудр, второй хитер и вероломен, но на самом деле иногда они становятся противоположностями друг друга. И всегда неразлучны.