Герцогиня-дурнушка

И все же… При всем том, что сделал его отец, любил ли он его, Джеймса, своего сына и наследника, своего единственного ребенка? Герцог был дураком, игроком и совершенно безответственным человеком, не считавшимся с чувствами окружавших его людей. Но все же он любил Джеймса. И тот факт, что отец умер, не зная, жив ли его сын, причинял ужасную боль – словно удар кинжала под ребра.

Всплывали все новые и новые воспоминания. Но не те, что имели отношение к растрате приданого Дейзи или чему-то в этом роде. Нет-нет, вспоминалось, как отец врывался в детскую и забрасывал его к себе на плечо. Как позволял ему прятаться у себя в кабинете под письменным столом, чтобы учитель не мог его отыскать. Как неожиданно появлялся в Итоне и, пользуясь своим титулом, чтобы пройти в класс, забирал Джеймса и всех его друзей кататься на лодке по Темзе.

Горе переплеталось с чувством вины – ведь он был абсолютно уверен: его отец умер с разбитым сердцем. Да-да, он точно это знал.

Наверное, он должен был… Должен был… что? Вряд ли это имело сейчас значение. Ведь он ничего не сделал. И отец умер. Теперь он так же потерян для него, как и мать.

Дейзи наверняка сумела все организовать как надо. Похороны и все остальное. Уж Дейзи позаботилась, чтобы у ее свекра, как бы она его ни презирала, был достойный монумент.

Закончив обтираться губкой, Джеймс, вытираясь полотенцем, в задумчивости смотрел на кипу тканей в углу. Ему отчаянно хотелось отвлечься от мрачных мыслей о смерти отца, хотелось думать о чем-то другом.

А ткани мерцали и переливались, напоминая о шумных базарах Северной Африки и Индии, откуда они и прибыли. Взгляд его остановился на ткани бледно-голубого цвета, напоминавшей небо в жаркий летний день в Англии. Небо это казалось настолько высоким и далеким, что вполне могло быть Царствием Небесным.

Но даже рассматривая ткани и стремясь освободиться от мыслей об отце, Джеймс, казалось, слышал его пронзительный голос – отец кричал, чтобы он перестал быть ослиной задницей, вернулся домой и, взяв на себя ответственность, вступил во владение герцогством.

Но, увы, на самом деле этот голос навеки умолк, и воспоминания об отце казались совершенно бесполезными, словно Англия была лишь неким подводным царством, страной рыб, где он, Джеймс, был бы так же неуместен, как форель на кафедре собора Святого Павла.

И он больше уже не мечтал о Дейзи, что, однако же, не означало, что он совсем перестал о ней думать. Джеймс по-прежнему думал о ней, но главным образом лежа на койке, когда выздоравливал от ножевой раны.

Если бы ему представился шанс все сделать заново, он бы не сбежал из Англии. Джеймс подхватил бы жену на руки, отнес бы наверх, бросил на кровать и заставил бы понять, что он на самом деле чувствует к ней. Но теперь было уже слишком поздно.