Последний дубль Декстера

Я провел с Джекки и Виктором никак не меньше десяти минут; ума не приложу, что можно смотреть в гримерной так долго. Впрочем, я же не одиннадцатилетняя девочка и не стареющий актер-гей. И да, я вспомнил, что держу в руке листок бумаги, подтверждающий, что сам я теперь тоже актер. Интересно, не прорежется ли у меня теперь тоже интерес к гримерной? Пока этого еще не произошло.

Так или иначе, если Эстор может провести столько времени, изучая румяна и тени для глаз, значит, ее фантазии насчет карьеры актрисы дошли до крайней точки. Я не видел в этом ничего опасного: стоит съемкам закончиться, и ей не предоставится нового шанса заглянуть в гламурный мир шоу-бизнеса – если, конечно, я не окажусь столь сокрушительно трогателен в своей роли камео, что это побудит меня начать собственную артистическую карьеру. Я не мог совершенно исключить такой перспективы, но все же она казалась маловероятной.

А пока Эстор могла еще предаваться своим мечтам, я решил воспользоваться мелкими привилегиями актерского ремесла. Поэтому подошел к кофейнику, налил себе чашку и взял из коробки пончик.

Каким-то образом мне удалось пережить этот день, и в конце концов мы сумели загнать и окружить Эстор и Коди и отослали домой с тетей Деборой. Это стоило нервов, что усугублялось тем, как ухмылялась Джекки при виде меня в роли Доброго Папочки Декстера. Лично я не считал это таким уж забавным и с облегчением вздохнул, когда Дебз наконец увела их прочь, а мы с Джекки отправились к себе в гостиницу перекусить и подготовиться к вечернему концерту Ренни.

От Джекки ожидалось больше, чем просто сидеть с остальной публикой и смеяться на камеру. Компания запланировала несколько интервью со звездами за кулисами шоу, в том числе и с Джекки. Из-за этого ей пришлось приехать пораньше, так что в театре Гусмана мы оказались в самом начале восьмого. Настоящее название театра – Центр сценических искусств Гусмана, и собственно театр занимает только часть его, а именно реконструированный кинотеатр времен немого кино двадцатых годов прошлого века. Здоровенная афиша над входом, прямо под сохранившимся с тех пор названием «ОЛИМПИЯ», гласила: «Только один вечер! РЕННИ БОДРО!»

У входа толпилось довольно много народа. Когда наш «линкольн» затормозил у тротуара, в его сторону повернулось целое море лиц. Я потянулся к дверной ручке, но Джекки взяла меня за запястье.

– Мне страшно, – призналась она. – В газетах написали, что я буду здесь сегодня, и он может… может стоять здесь в толпе и ждать меня.

– Не думаю, – уверенно возразил я, хотя и не мог озвучить причины своей уверенности. – Но если он и здесь, я не подпущу его к вам.

Джекки посмотрела на меня в поисках утешения, и я почувствовал, что стоит сказать нечто ободряющее.