Дракон с гарниром, двоечник-отличник и другие истории про маменькиного сынка

Просидел в качестве единственного зрителя до конца репетиции, чем и обратил на себя внимание студентов-режиссеров. Поинтересовались, не хочу ли поучаствовать в постановке, я ответил с воодушевлением — конечно хочу, для того и пришел, а кого играть-то? Выяснилось, что вообще-то осталась только одна свободная роль: гестаповского офицера, который допрашивает и мучает юных молодогвардейцев. На нее пока не нашлось желающих… Но я в тот момент согласился бы самого Гитлера сыграть или даже мерзкого Мальчиша-Плохиша с его бочкой варенья и корзиной печенья — лишь бы на одной сцене с Таней.

На следующую репетицию я для лучшего вживания в образ принес папины хромовые сапоги и офицерский ремень. Надел их, а из портупеи от ремня соорудил плетку. Этой плеткой я замахивался на презрительно глядящую на меня Любку-Таню (надо признаться, это у нее хорошо получалось) и истошно орал: «Фердамт нох маль, комсомолише швайн!» Таня непроизвольно вздрагивала и сжималась, потом распрямлялась и изображала гордый плевок в мою гестаповскую рожу. Изображать у нее выходило не каждый раз, иногда плевок получался вполне взаправдашний. Я утирался платочком, разглядывал его и произносил зловещим голосом: «Аллее комсомолен расстреляйт. Ахтунг ферфлюхт!» После чего хватал юную героиню за руку и волок за кулисы. На этом, собственно, моя роль заканчивалась."

"А Танина — еще нет. Следующая сцена происходила в темнице, где молодогвардейцы сидели на полу в ожидании расправы. И я обратил внимание, что рядом с Таней всегда усаживался некий Сережа из ее класса, исполнявший роль главного молодогвардейца Олега Кошевого. И как-то уж очень они прижимаются друг к другу, и Олег Кошевой даже поглаживает Любку Шевцову по плечу и накидывает ей на колени свой пиджак, и руки у них под этим пиджаком. Может, по сюжету так и нужно было, но мне это очень не понравилось. Когда на следующей репетиции эти прижимания повторились, да вдобавок и ушли они с нее только что не под ручку, я понял, что в роли гестаповца мне с таким соперником не совладать. И драматическое искусство тут же потеряло в моих глазах всю свою привлекательность.

Теперь нужно было как-то выходить из положения и избавляться от малозавидной роли. Просто отказаться было нельзя, необходимо было придумать какой-то благовидный предлог. И я решил посоветоваться с мудрым и хорошо ко мне относившимся учителем литературы Ильей Григорьевичем. Сказал ему, что сомневаюсь, стоит ли мне, с моей фамилией и далеко не арийской внешностью, играть немца-гестаповца. Боюсь, ребята на спектакле будут смеяться. Илья Григорьевич аж вскочил со стула — я, говорит, и сам хотел тебе об этом сказать, да как-то неудобно было, подумал: парень ты развитый, сам должен понимать.