Дорога в Китеж

Штыки у солдат были примкнуты, свирепый офицер расхаживал с саблей в руке.

– Раньше надо было охранять, – сказали сзади. – Не уберегли батюшку. Отплатили ему баре за народную свободу.

Один за другим подъезжали экипажи, из них выходили важные люди с мрачными или заплаканными лицами. Некоторых Воронцов знал.

На рысях подлетела карета Лорис-Меликова. Граф выпрыгнул еще на ходу. Он был без шинели, в одном мундире.

– Михаил Тариэлович! – кинулся вперед Эжен.

Двое солдат скрестили перед ним винтовки, но Лорис обернулся, махнул рукой:

Воронцову сказал, взяв за локоть:

– Какое несчастье, а? И в такой момент! Она думает, что нанесла удар по российской тирании, а на самом деле она взорвала российскую свободу.

– Кто?! – пролепетал Воронцов, уверенный, что министр говорит об Ариадне. Откуда он узнал?!

– Революционная партия, мать ее разэтак! – выругался всегда мягкоречивый диктатор сердца. – Ах, если бы немедленно, нынче же выйти на след исполнителей и организаторов, да взять их. Это могло бы всё спасти.

– Что «всё»? Ведь государь уже…

Евгений Николаевич не договорил.

– Дело, наше главное дело, – простонал министр. – То, ради чего мы трудились весь этот год. Если бы сразу схватить зачинщиков, это показало бы всем, что мы твердо держим руль. Иначе всему конец…

«Я должен рассказать про Аду?! – внутренне затрепетал Воронцов. – Выдать дочь ради будущего России? Да, должен. Но нет. Невозможно».

Они уже поднимались по лестнице. Вокруг было много людей, однако Лорис ни на кого не смотрел. Воронцов вдруг понял, что великий человек не в панике, как все прочие, а предельно собран.

– Господи, Михаил Тариэлович, что же теперь будет? Что делать?

– «Гряди по мне и остави мертвых погребсти свои мертвецы», – ответил Лорис евангельским изречением. – Умный человек оборачивает на пользу делу даже беду. Главное действовать быстро и слаженно. Будьте рядом. Можете понадобиться.

Лишь на верхней площадке, у самого входа в личные апартаменты государя, министр спросил у бледного флигель-адъютанта:

– Что его величество?

Тот срывающимся голосом ответил:

– Пре… Четверть часа как… преставился… В половине четвертого, я на часы посмотрел… Для истории… Он там, в кабинете… – Подрагивающая рука показала на закрытую дверь. – Угодно войти?

Дверь открылась сама. Оттуда вышел архиерей в облачении, с криво свисающим на грудь омофором. На глазах слезы, губы прыгают. Воронцов увидел внутри женскую фигуру, склоненную над диваном, и накрытые шинелью ноги лежащего. На сукне темнели большие пятна.

«Простим ему неправые гоненья – он взял Париж, он основал Лицей», – всплыли в памяти пушкинские строки, написанные про первого Александра.