Дорога особого значения

Тебе-то, по большому счету, какая разница? Для чего им оставлять тебя в живых, коль ты откажешься взять в руки бомбу? Ведь ты видел их лица, ты для них свидетель. Зачем им свидетели?

— Ну, не так я и прост, чтобы меня прирезать, — назидательно произнес Подкова, но в этой нарочитой назидательности угадывалась и растерянность. И Лыков с Раздабаровым ее уловили.

— Так ведь и они ребята непростые, — сказал Раздабаров. — Вот — зарезали оперуполномоченного. Я уже и не говорю о пятерых его осведомителях… Вот ведь какое дело! И поди гадай, кто окажется ловчее в таком-то деле — они или ты. Все мы слеплены из одного и того же теста…

— Да кто они-то? — Впервые за все время разговора Подкова повысил голос. — Политические, что ли? Бытовики? Лагерные вертухаи?

— Вот этого мы пока и сами в точности не знаем, — ответил Раздабаров. — Может так статься, что и те, и другие, и третьи. Все, кроме блатных. Вот кто к тебе подходил с разговором? Что ты прочитал на его роже и в его душе? Он бытовик? Политический? Лагерный контролер?

— Вот что, братва лихая! — с расстановкой произнес Подкова. — Вы погодите-ка со своими вопросами. Прежде мне надо разобраться. А чтобы разобраться, мне нужно знать, кто вы такие на самом деле. Только не свистите мне, что вы заключенные-блатные. Не поверю. Я и раньше не слишком доверял твоим рассказам на польскую тему, — Подкова глянул на Раздабарова, — ну, а уж теперь-то и подавно. Не походите вы по замазке на блатных, как бы вы ни старались. Ну, так кто же вы такие? Откуда взялись? Почему на вас арестантские робы?

— А сам-то ты что думаешь на эту тему? — спросил Лыков.

— Думать можно разное, — сказал Подкова. — Да только думка — это не доказательство.

— Да ведь и слова — тоже не доказательство, — возразил Раздабаров. — Мало ли что можно сказать!

— А это смотря что ты скажешь, — рассудительно ответил Подкова. — И как ты это скажешь.

— Тут-то, пожалуй, ты прав, — согласился Раздабаров и взглянул на Лыкова: — Ну что, откроемся этому проницательному дяде? Как ты думаешь? По-моему — самая пора. Время-то поджимает.

Лыков на это ничего не сказал, лишь молча кивнул.

— А вы погодите открываться! — неожиданно произнес Подкова. — Потому что тут такое дело… Если вы из НКВД, то извиняйте, говорить с вами я не стану.

— Ну да, — улыбнулся Раздабаров. — Где же это видано, чтобы блатной говорил с НКВД? Это же нарушение воровских правил и попрание воровской чести!

— Вот именно, — согласился Подкова.

— Ну, тогда тебе опасаться нечего, — сказал Игнат. — Потому что и правила свои ты не нарушишь, и честь воровскую тоже сохранишь. Ты прав: никакие мы не блатные. И даже не заключенные. И не из НКВД. Мы из СМЕРШа. Я старший лейтенант Раздабаров, он — лейтенант Лыков.

— СМЕРШ — это что такое? — спросил Подкова.