Дориан Дарроу: Заговор кукол

Теперь мне кажется, что встреча эта была предопределена свыше, дабы разрубить гордиев узел наших с Ульриком затруднений. Но в тот миг я думал лишь о том, что не встречал женщины, более красивой.

Один взгляд, и тысяча стрел амура пронзила мое сердце. Одно слово и я потерял голову…

— Попал, короче, — резюмировал Персиваль. — Бабы — они такие. Хвостом вильнут и кранты, крышу напрочь сносит.

Ну, можно и так сказать.

— Знал я одного, у которого любовь в штанах заиграла да так, что остатки его мозгов потом на блюде прислали. На серебряном, — зачем-то уточнил он.

Начинаю радоваться, что в моем случае не все так критично. Да, я был влюблен, но отнюдь не безумен. Я долго думал, прежде чем решиться. Взвешивал возможности. Отговаривал. Убеждал себя… бесполезно. Кто я такой, чтоб победить любовь?

И эта часть истории закончилась там, где и положено: в кабинете Ольгиного отца, который принял мое предложение весьма благосклонно и обещал ответить в скорейшем же времени. Я знал, что не получу отказа. Как знал и то, что совершаю подлость.

— Сейчас запла?чу, — все-таки у Персиваль удивительнейшим образом наловчился сбивать меня с мыслей. — Дай-ка угадаю. Дальше папашка обрадовался, как бабуин, нажравшийся виски, а девица совсем наоборот. Ей-то не с титулом жить, а с тобой. А ты — зануда. Хотя говоришь красиво.

Персиваль извлек из внутреннего кармана уже знакомую мне флягу, ловко обезглавил и, хлебнув, протянул мне.

— На, а то околеешь.

В чем-то он был прав. Точнее во всем прав: во-первых, в подвале с каждой минутой становилось все холоднее. Во-вторых, моя избранница совершенно не обрадовалась перспективе стать княгиней. О нет, она была вежлива, как подобает хорошо воспитанной девице ее происхождения и положения. Но за вежливостью этой было отчуждение и с каждой нашей встречей все более ощутимое.

Со свадьбой мы не торопились. Нет, точнее Ольга делала все возможное, чтобы максимально отодвинуть дату. Уже тогда я прекрасно понимал, что нелюбим, и что вряд ли когда-нибудь Ольга взглянет на меня иначе, чем на досадную помеху, на существо, сломавшее ей жизнь.

И потому я совсем не удивился, когда однажды Ольга не выдержала и, презрев приличия, появилась в моем доме. Она пришла одна, оставив служанку у дверей.

Она говорила и плакала, а я, глядя на слезы любимой женщины, испытывал одно-единственное желание: пустить пулю в лоб.

— То есть она попросила тебя сдохнуть, а ты и рад стараться? — Персиваль поднялся и, подхватив табурет, хряснул им стену. Затем ухватившись за ноги, словно за клешни, потянул, раздирая.

И в этом почудилось мне сходство с тем, как нежные Ольгины ручки разорвали в клочья душу.