Дориан Дарроу: Заговор кукол

Он отдал бы все газеты и задаром, лишь бы в этот момент очутиться где-нибудь подальше. Или хотя бы на другой стороне улицы, там, где нежился в ярком свете каменный зверь Дрори-Лейна.

Позже, когда джентльмен скроется в зыбком тумане, мальчишка, сунув полученный шиллинг за щеку, скажет себе, что все привиделось.

И будет в чем-то прав.

— Глава 17. В которой говорится о крысах, людях, преступных планах и разбитых мечтах

Почтовая карета летела по проселочной дороге, взрезая широкими ободьями колес землю. Хрипели лошади, скользя на глине. Свистел соловьем кнут в руках озябшего возничего. Щелкала зубами, подпрыгивая на крыше экипажа, крыса.

Небо, только-только очистившееся от туч, хитровато щурилось, обещая солнце. И крыса, вымокшая, продрогшая, пристально следила за небом, куда как пристальнее, чем за дорогой.

— Н-но! — заорал кучер, и кончик кнута шлепнулся о тюк возле самой крысиной морды. — Пшли!

Вдали в сыроватой мгле, что распотрошенным перьевым одеялом накрыла болота, виднелась деревня. Крыши домов выныривали из тумана сказочными рифами. Острым зубом торчал шпиль колокольни. Блуждал в предрассветной тишине колокольный звон.

Карета вылетела на главную улицу, и кучер, наконец, убрал кнут, позволяя лошадям перейти на шаг. Те сами остановились возле весьма древнего на вид здания с дряхлой вывеской, которая ко всему и скрипела преотвратно.

Крыса забилась поглубже в щель между тюком и чемоданом, дожидаясь, пока люди не покинут карету. Затем ловко цепляясь за веревки, соскользнула на землю, огляделась, зашипела на ленивого серого кота и юркнула в дыру водостока.

Дальше придется пешком.

Крыса мужественно преодолела поле из высокой ломкой травы, тощую щетку леса, задержавшись у широкого и быстрого ручья. Она несколько минут не решалась сунуться в воду, то и дело оглядываясь, точно раздумывая — не повернуть ли назад? Не повернула.

На том берегу крыса долго отряхивалась, еще дольше вылизывалась, и только высохнув — солнце все же соизволило выйти из-за туч — продолжила путь.

Цель перекрыла широкий тракт чугунной решеткой причудливого плетения. Мертвые лозы прочно держали щит с кораблем и тройкой огурцов.

Дорри объявился сам. Не то, чтобы Персиваль так уж беспокоился: клыкастые — народец живучий; но все ж таки подумывал спуститься в мастерскую. И тетушки настаивали. Да что там, едва душу не вынули, объяснений требуя.

Врать пришлось. Врать Персиваль не любил, потому как в итоге тетушки про вранье дознавались и переживали. А им нельзя. У них сердце.

Такое сердце, что даже вампиру в нем местечко нашлось. И вот он, тварь клыкастая, сейчас стоял на пороге, нагло разглядывая Персиваля.

— Доброго вечера, — сказал Дорри. Выглядел он, к слову, препаршиво. Весь какой-то взъерошенный и глаза запали.