Дориан Дарроу: Заговор кукол

В моей руке письмо, то самое, которое я сочинял для Минди. Запечатанный конверт пахнет духами. Буквы вдавлены в бумагу. Выбросить? Оставить. Как напоминание о собственной глупости.

Решить хоть что-нибудь.

Я уже решил и не стану менять это решение. Я ведь хотел, чтобы Эмили была счастлива? Мое желание исполнилось. Так чего же я медлю? Застыл над кустом белых роз, в третий раз кряду пересчитываю бутоны и в каждом вижу ее лицо.

Осталось сочинить прощальный сонет и можно всецело отдаваться черной меланхолии.

— Вот это бражник или Hemaris fuciformis, каковой именуют также шмелевидкой жимолостной, — мой наставник протягивает лупу. И я склоняюсь над бабочкой. Ульрик вертится рядом, ему тоже хочется заглянуть в коробку, но наставник полагает, что Ульрик слишком юн, чтобы постигать сложное искусство аурелиании.

Искаженное стеклом, тело бабочки уродливо. Его покрывают зеленоватые волоски, свернут жгутом хоботок, тусклы глаза и крылья.

Вырастающая из тельца булавка выглядит огромной и толстенной, как ствол дерева, проросший сквозь плоть.

И я сочувствую бабочке. Мне чудится, что это меня прошили насквозь, продели тонкую иглу сквозь сердце, намертво приковав к долгу и обязательствам.

— Обратите внимание, Дориан, что крылья бабочек весьма хрупки, поэтому, дабы сохранить их блеск и красоту, умелый коллекционер использует цианид. Всего одна капля творит чудеса, — наставник подвигает вторую коробку, и я замираю, до того прекрасно существо, в нее заточенное. — Brenthia hexaselena, редчайший экземпляр, стоивший мне трех гиней.

Ульрик ерзает и тянет шею. Я разглядываю черный бархат крыльев, разрезанный белыми полосами. В этом рисунке чувствуется некая высшая гармония, но я пока не в состоянии уловить ее.

— Овечка, которая примеряет волчью шкуру, — говорит наставник, поворачивая коробку так, чтобы и Ульрик мог видеть. А я мне обидно. Мне хочется одному любоваться чудесной бабочкой. — В минуты опасности она складывает крылья определенным образом и прыгает, отчего ее принимают за паука…

Ульрик хохочет. Ему кажется глупым, что можно спутать бабочку и паука.

Я на рассвете пробираюсь в кабинет наставника. Я знаю, где он хранит коробки. Мне хочется сложить мозаику из крыльев, но те ломаются в руках.

Запоздалые стыд и раскаяние не спасают. Я собираю обломки мертвой бабочки в коробку, а ее подбрасываю в вазу рядом с комнатой Ульрика.

Там ее и находят при уборке. Ульрик твердит, что он не прикасался к коллекции, но ему не верят. Я же радуюсь, что избежал наказания.

Уже тогда я был испорчен и безответственен. И Эмили права — мне следовало хотя бы раз в жизни подумать о ком-то, кроме себя.

Например, о ней. Или о белых розах, что кивают, поддакивая мне.

— Дориан? Мне Эмили сказала, что ты здесь, — Ульрик вынырнул откуда-то сбоку.