Дом в Мансуровском

Она говорила то же самое и повторяла, что виновата, поэтому нет ей прощения, что это она все поломала:

– Не спорь, это я, только я. Но я расплатилась за это, Алешка. Так дорого, Лешенька, расплатилась.

Маруся плакала, уткнувшись ему в плечо, а он гладил ее по волосам, прижимал к себе и успокаивал, просил замолчать, не корить себя, потому что и он был неправ, потому что надо было понять ее, тихую московскую девочку, понять, а не тащить на край света, не принуждать жить в невыносимых условиях и ждать его месяцами. Кто бы все это выдержал, кто? Надо было понять и что-то придумать, но было проще смертельно обидеться на нее, а заодно и на дочку, потому что дурак и сопляк. «Я же был сопляком, Марусечка!»

Они спорили, и Маруся убеждала, что его вины нет ни в чем, это она виновата, а заплатили оба.

– Платила даже Тома, хоть я и очень старалась. Я виновата кругом, – шептала Маруся, – и перед тобой, и перед дочкой. Но я искуплю, слышишь? Я все искуплю!"

"Не только они были счастливы в эти три дня. Счастлива была и их дочь: надо же, совершенно неожиданно ее оставили в покое и не заставляют общаться с папашей, совершенно чужим человеком. Сами натворили дел, а ей, ребенку, расхлебывать! Кто он ей? Да никто. И вообще – она любит Диму, а Аньку считает сестрой.

Маруся проводила Лешу до аэропорта. Не уходила, пока он не скрылся из виду.

Ехала и ревела, но было на всех наплевать. Она была очень счастлива и совсем немного несчастна.

Войдя в квартиру, плюхнулась на диван и набрала номер. Включился автоответчик, и она написала сообщение:

– Дима, прости, но я тебе изменила, и я ухожу. Ты больше, пожалуйста, не приезжай. Вещи отправлю посылкой. Прости меня, дело не в тебе, и ты ни при чем, так получилось, так сложились обстоятельства. Еще раз прости, я сволочь и гадина.

«Взрослая тетка, а такое сотворила! Ладно бы по молодости, но так?» – подумала она и, улыбнувшись сквозь слезы, прошептала: «Лешка, а я уже по тебе соскучилась!» – и закрыла глаза. Уснула она моментально. Еще бы.

Утром было счастье, которого Маруся давно не испытывала. Она чувствовала себя молодой и легкой как перышко, ей хотелось петь и кружиться по комнате, хотелось открыть окно и закричать всему свету: «Люди, послушайте! Перед вами самая счастливая женщина на свете!»

И утренний кофе, пусть растворимый, из банки, а не свежесваренный в медной турочке, который просто закончился, потому что в доме не было настоящей хозяйки, дорогой Асеньки, был ароматен и прекрасен.