Дом в Мансуровском

– Замерзла? – спросил Алексей.

Маруся кивнула. И правда, зуб на зуб не попадал, промокла до нитки. До дома пешком минут тридцать, а то и больше, но если переулками, через дворы, то быстрее. Дворы и переулки Маруся знает, только это вряд ли поможет.

Поймать такси не получится – кто остановится, а главное, кто поедет в такую погоду? Выход один: ждать, пока стихия угомонится, и надеяться, что это приключение закончится не воспалением легких, а простудой и насморком.

И вдруг он обнял ее, прижал к себе так крепко, что от неожиданности Маруся закашлялась. От смущения она не подняла глаза, а просто уткнулась в шею, такую теплую, даже жаркую, что нос и щеки начали согреваться.

Он пах точно так же, как и тогда, когда был ее Лешкой, самым лучшим и самым любимым, единственным, за которым, как ей казалось, она готова была пойти на край света.

Но не пошла. Не пошла.

А он продолжал ее обнимать, и она чувствовала его руки, такие знакомые и такие нежные, такие любимые, которые никто так и не смог заменить. Что же она, Маруся, наделала? Что она сделала со своей жизнью?

И вдруг – просто чудо из чудес, так не бывает, или бывает, но только в кино – около арки остановилось такси, из которого выбежала смеющаяся молодая пара, такая счастливая, что скрыть это было нельзя, невозможно. Взявшись за руки, они выбежали из арки и устремились через двор в дальний подъезд.

Лешка рванул к машине.

Через минуту они сидели на заднем сиденье.

– Куда? – обреченно спросил таксист. – Если к черту на кулички, даже не упрашивайте, не доберемся.

– Нет, что вы! – затараторила Маруся. – Мы совсем рядом, мы тут, в Мансуровском.

Но Алексей назвал другой адрес. Растерянная, Маруся уставилась на него, но ничего не спросила.

Он сжал ее руку, а она закрыла глаза.

Два оставшихся дня они так и не вышли из скромного номера ведомственной гостиницы. Заваривали быструю лапшу, доедали сыр, колбасу, пили чай. Алексей порывался сходить в магазин, но она останавливала его, а точнее – не отпускала. Она не выпускала его из своих объятий, потому что боялась, что он уйдет и никогда не вернется.

Ничего не изменилось. Ничего. Все было так же, как и тогда, пятнадцать лет назад. И они были такими же, как пятнадцать лет назад. Или она все придумала? Нет, не придумала.

Он говорил ей те же слова: что она единственная и других просто нет и быть не может и что настоящее было только там, в их комнатке с желтыми обоями, только там и только с ней, а вся остальная жизнь, последующая, была ненастоящей. И счастлив он не был, а жил по инерции – так надо, потому что семья, дети, борщ на плите, общее одеяло и разговоры за ужином. Ему всегда казалось – нет, он знал наверняка, – что эта жизнь была им придумана. И еще он смирился.