Дом у железной дороги (СИ)

Даже прижался ко мне (думал, сердце точно остановится). И пробормотал во сне что-то.

Положил его на кровать, укрыл одеялом. Положил рядом одежду. А потом подумал, он перепугается наверняка, если проснется голым. И на всякий случай написал записку на салфетке (за ней и маркером сбегал наверх – очень быстро, потому что боялся, что он притворялся и мог сбежать): «Я только принес вас из ванны. Не хотел, чтобы вы заболели». И ушел, выключив верхний свет и включив ночник.

Сергей, все-таки, был одним из тех людей, которые оставались красивыми даже во сне. Убеждался в этом каждый раз, когда появлялась возможность.

Наверное, все началось в тот день, когда я впервые разрешил ему поспать наверху. Ему очень нравилась та комната, я говорил. Если не ошибаюсь, это было примерно через двадцать девять дней после того, как я его укрыл у себя. В любом случае, Сергей попросил меня дать ему возможность переночевать наверху. Я прекрасно понимал его желание (не то чтобы, но, все-таки, хотя бы представлял). Сидеть практически безвылазно в подвале – такое себе удовольствие. Конечно, ему хотелось сменить обстановку. Я еще подумал, ну, даже если он в окно выглянет, кто ж его увидит. Вокруг глушь такая.

Хотя, помню, первое время очень боялся проезжающих мимо поездов. Сергей то и дело просил меня вывести его на улицу, просто походить. Руки я ему не развязывал, ходил рядом, за локоть держал (он всегда им дергал – не нравился контроль). За ограждение он выйти пытался раза два, не больше, потом перестал, когда я пригрозил ему, что тогда вообще перестану выпускать гулять. Я-то понимал, что вряд ли смог бы всерьез ему отказывать, но припугнуть должен был. Сработало ведь.

Поезда иногда проезжали мимо. В окнах столько людей. Сергей сначала пытался дать им какой-то знак, вырывался из моих рук, скакал, но ничего не менялось. Как будто никто никогда и не видел миллиардера с рыжими волосами, самого Сергея Разумовского. Он немного похудел за то время, пока был у меня (чего я никак не мог понять, потому что всегда старался кормить его хорошо), но, мне казалось, все еще был узнаваем. В то время точно. А его никто и не признавал. А может, и признавал, даже говорил соседу: «А не Сергей Разумовский ли это?». А потом забивал. Может, забывал, где именно проезжал, может, просто ленился. Это немного радовало меня, говоря честно. Я понимаю, что звучу крайне цинично, но я надеялся на то, что Сергея никто не бросился искать (под этими «никто» я подразумеваю этих людей в поездах: о других Сергею знать было необязательно), то, что за ним никто не торопился приехать, давало ему понять, что я единственный, кому он по-настоящему нужен. Кто его по-настоящему любит.

Вскоре он перестал даже смотреть на поезда. Просил меня о том, чтобы я сообщал ему, когда поездов нет.