Дом теней

Буду в пределах слышимости, но если всё время будет так спокойно, я здесь долго не продержусь. Не везёт!"

"Как выяснилось, слова сержанта Брауна всецело оправдались. Мир царил два дня и две ночи, пока Тэйн Кэри не снимал сержанта с охраны Фредерики и книжного магазина. Для новой управляющей это было огромным облегчением. Она никак не могла избавиться от мысли, что мир этот поверхностный, затишье перед бурей. Даже на почте оживлённые обычно голоса сплетниц звучали приглушённо, все словно испытывали тяжкие предчувствия. В книжном магазине посетители не задерживались для разговоров. Фредерика, ставшая необыкновенно чувствительной, ощущала, что по причине обнаружения тела в её гамаке и — что ещё хуже — из-за того, что она сама его обнаружила, — она стала главной подозреваемой в глазах жителей города. Но она посчитала нечестным сообщить даже Филиппине и тем немногим покупателям, с которыми подружилась, что в глазах самого начальника полиции она чиста от подозрений. И одиночество, вызванное таким положением, постоянно усиливалось. Присутствие сержанта Брауна избавляло её от страха, но не от тревоги. И что хуже всего, с той ночи, когда Питер Мохан ночевал на её диване, она его больше не видела. Она вспоминала события того вечера, обдумывала каждое слово, которыми они обменялись. Но всё сводилось к выводам, которые сообщил ей Питер своей книгой. Может, поэтому он и решил оставить её одну.

В пятницу вечером она мыла посуду и в который раз перебирала свои мрачные мысли. И неожиданно яростно взмахнула полотенцем. Почему вообще ей интересно, всю ли душу и тело отдаёт Питер Мохан своей ловле шпионов? Почему так важно, что он не приходит к ней?

— Словно я хочу, чтобы он… — вдруг услышала она свои слова, обращённые к бокалу, который полировала уже десять минут.

— Кто это он, и что вы хотите? — раздался позади громкий голос.

Фредерика развернулась, бокал упал на пол и разлетелся на кусочки.

— О, Фредерика, дорогая моя, простите, — на этот раз голос Питера Мохана звучал заботливо. Он протянул к ней руку, но она отшатнулась и прижалась к раковине. — Я нераскаявшийся глупец, дьявол, животное — называйте, как хотите, я приму с покорно склонённой головой.

И когда Фредерика опять ничего не ответила, он продолжал беспомощно:

— Это всё каучуковые подошвы. Признаю, иногда бывает полезно подойти к кому-нибудь неслышно. Мне, конечно же, следовало постучать. Но дело ещё вот в чём. Люси почему-то не любит, когда стучат, поэтому я и, наверное, весь остальной город привык входить сюда не постучавшись.

— Всё… в порядке. Какая я дура, — Фредерика испытывала потребность что-то сделать.