Дом-фантом в приданое

Надо же, совсем молодая, такая же, как и она, Люсинда, а сама себе хозяйка, ловкая, проворная, образованная, машину водит — тайная и страстная Люсиндина мечта!.. Только что была заспанная, сердитая, а вот явилась в джинсах, в белом свитерке, свежая, словно только что умывшаяся колодезной водой.

В станице Равнинной у дяди Васи с тетей Зоей на дворе колодец с такой холодной водой, что когда из него доставали бадью даже в самый жаркий, самый раскаленный летний полдень и наливали в кружку, та моментально покрывалась ледяной серебряной паутиной, и лоб начинало ломить, если глотать большими глотками. Еще у них черешневые заросли — ешь сколько хочешь, хоть лопни, и даже мыть не надо, — и сливы по размеру как небольшие баклажаны, в туманной пыльце, которая пропадает, как только проведешь по ней пальцем.

Олимпиада налила кофе в маленькие чашечки, а Люсинда любила пить из больших кружек — вкуснее ей было из больших! — и чтобы к кофе было что-нибудь, булка с маслом, колбаса большими кусками или хоть яблоко, что ли!.. У Олимпиады к кофе были маленькие штучки, которые назывались «круассаны», а Люсинда никак не могла запомнить, называла их «курасаны», и Олимпиада очень на нее за это сердилась.

— Тебе учиться надо, — сказала хозяйка, изящно глотнув из своей чашечки, и красными ноготками отломила кусочек от этой самой «курасаны». — Смотри, на кого ты похожа!

— На кого? — перепугалась Люсинда и осмотрела себя. Ничего такого — рубаха, правда, не новая, зато чистая, байковая и еще крепкая, хорошо пошитая, с оборочкой. Люсинда неплохо шила и понашила себе рубах, и тете Верочке понашила тоже.

— На чучело ты похожа, — сказала безжалостная Олимпиада. — На чучело гороховое!

— Не похожа я на чучело!..

— Ты сколько лет в Москве живешь? — Но ответить не дала, продолжала говорить, а на собеседницу даже не взглянула:

— Ты же не вчера приехала! Ну, торгуешь ты на рынке, а дальше что? Ну, песенки сочиняешь убогие, то небеса у нее дышат зарею, то звезды светят любовью, то еще какая-нибудь чушь! Ты бы хоть падежи выучила или книжки почитала, тогда знала бы, что «ихний» не говорят и что Кеннеди — это не марка джинсов, а американский президент!

Люсинда обиделась, хоть вообще-то не была обидчивой.

— Ты же знаешь, что я работаю. Некогда мне учиться, а книжки я читаю, правда читаю…

— Детективы ты читаешь, — перебила Олимпиада насмешливо, — маразм! Она была вся несчастная, и дедушку у нее прикончили, зато герой был добрый, честный, милый банкир, да? А дедушка оказался миллионером, и его миллионы перешли к ней, а банкир потом на ней женился! Это ты читаешь, да? Это, дорогая моя, не чтение, а разложение ума, вот что!..

— Как — разложение? — еще больше перепугалась Люсинда, позабыв, что обиделась.

— Да в прямом смысле, — фыркнула Олимпиада.