Дом-фантом в приданое

Она мешала ложечкой чай и очень следила, чтобы это было красиво.

Она все еще мечтала «произвести впечатление», хотя в присутствии Люсинды это вряд ли было возможно.

— Я хочу знать, что здесь происходит.

— Вы?! — поразилась Олимпиада. — Зачем это вам?! Вы живете… не здесь, и вряд ли вас могут интересовать наши дела.

Не мог же он ей сказать, что его «наши дела» как раз и интересуют.

— Когда у меня под носом погибают два человека, я должен понимать, что происходит. — Он добавил себе чаю и объяснил невозмутимо:

— В целях собственной безопасности.

Олимпиада пожала плечами.

— Про слесаря мне ничего не известно, — продолжал Добровольский, — а про того, кто упал с крыши, мне сказали, что следов насилия нет и дело не возбуждается.

— Ведь он же выпимши был, — опять встряла Люсинда. — Так жена его сказала. Ух, не люблю я ее, противная тетка, ужас! А если он под градусом был, то и сдуло его с крыши, как ветром, понимаете?

— Нет, — сказал Добровольский, — не понимаю. На краю крыши видны отчетливые следы его ботинок. Там, где он потерял равновесие. Если бы он оступился и упал, следы бы смазались. Вряд ли он прыгал с крыши из стартовой позиции, сильно оттолкнувшись!

— Зачем же ему толкаться?… — пробормотала Люсинда и посмотрела на Олимпиаду. — Он и не толкался! Его качнуло, он и того… свалился.

— Откуда тогда следы, если, как вы говорите, его качнуло? Нет. — Добровольский поднялся, подошел к секретеру, открыл резную крышку и достал невиданную квадратную бутыль с хрустальной пробкой, от которой во все стороны прыскали холодные искры, так играл свет. — Выпьете со мной виски?

— Да, — согласилась Олимпиада Владимировна.

— Да, — согласилась Люсинда Окорокова.

На свет явились три стакана, тяжеленные, широченные, с толстым дном.

— Ну и стаканище, — протянула Люсинда, взвешивая тару на ладони. — Жуть! Полкило, не меньше."

"— Такие следы могли остаться, только если его волокли к краю, — сказал Добровольский, наливая в каждый стакан по крошечному глотку виски. Себе он налил больше — на два пальца.

Олимпиада задумчиво посмотрела на него.

— А вы думаете, что лейтенант из милиции следов не заметил?

Добровольский пожал плечами. Лейтенант интересовал его меньше всего.

— А почему Парамонов тогда не кричал? Его волокли, а он не кричал?! Мы же ничего не слышали!

— Я думаю, — невозмутимо сказал Добровольский, — что его сзади чем-то оглушили. То есть не чем-то, а лопатой. Ударили, а потом оттащили к краю.

— Господи боже ты мой, — пробормотала Люсинда Окорокова.

— Лопата… была у него в руках. — Олимпиада закрыла глаза, стараясь вспомнить, а когда вспомнила, быстро глотнула из своего стакана. Люсинда посмотрела на нее и тоже глотнула.