Дом-фантом в приданое

Еще разговаривает она!

— Я тебе ничего не должна, Ашот, — заявила Люсинда отважно.

Что бы они ни сделали с ней потом, просто так она не дастся. Она высокая, сильная, хоть как-нибудь успеет им досадить, хоть морды расцарапать!..

— Э-э, как не должна? Должна! Я тебя учил, я тебя кормил, ментам в обиду не давал! Отдай долг, и с богом, а так нельзя!

— Ты меня не кормил, это я для тебя вкалывала! — закричала Люсинда. — Что ты мелешь, морда противная?! Чему это ты меня учил?! Да я сама кого хочешь научу!

И тут он ее ударил. Она была готова к этому, заслонилась гитарой, на которой ахнули и закрутились спиральками струны.

— Держи, мать твою, держи ее!..

Димарик навалился сзади, и Люсинда упала лицом в протаявший асфальт, со всего размаху, так что голубая курточка, купленная у того же Ашота, треснула на спине от удара.

Димарик елозил на ней, выкручивал руки, а Ашот, примерившись, сильно засадил ей ботинком в ребра.

— Сука! На, на! Получи, б…ь!

Люсинда выла и пыталась освободиться, но никак не могла. Они волокли ее куда-то, их было много, очень много, так ей казалось, и все били ее.

А потом вдруг они куда-то делись.

Она стояла на коленях в разодранной куртке и с величайшим изумлением смотрела, как Ашот медленно валится на скамейку, выпучивает глаза и хватает ртом воздух, а Димарик корчится рядом с ней, и изо рта у него обильно и густо идет слюна.

Ее сильно дернули вверх, и она оказалась на ногах.

— Ну, ты даешь, Окорокова, — сказал у нее над ухом продюсер Федя Корсаков, — где ж ты таких кренделей нарыла?! А еще говорила — хахаля нет, а их тут целых две штуки, и горячие какие!

Ледяные светлые глаза смотрели прямо ей в лицо, и она медленно дышала, думая только о том, что нужно как-то сдержать рвоту.

Федор повернулся и посмотрел на Ашота, который все выпучивал глаза.

— Хватит тебе? — осведомился он, словно спрашивал, сколько ложек сахару положить ему в чай. — Или еще добавить?

Ашот захныкал и закрылся руками.

— Откуда они?

— С рынка. — Люсинда вдруг начала кашлять. — С Выхина.

— Хорошее место, — похвалил продюсер. — Ты там ударник торговли, да?

Она кивнула.

— А я разворачиваюсь, смотрю, наших бьют! Вот уехал бы я, они бы тебе фингалов наставили! Ты чего, Окорокова? Украла у них что-то?

Она замотала головой. Предательская тошнота душила ее, подкатывалась все выше.

— Он… этот, который на лавке, его Ашот зовут, все мне постель предлагал. С ним то есть переспать.

— А ты что же? Смотри, какой мужчина видный! Один нос чего стоит!..

И продюсер взял Ашота за нос и дернул его сначала вверх, потом вниз, потом налево, а потом направо. Очевидно, дергал он не просто так, а со смыслом, потому что, когда отпустил, Ашот повалился лицом в лавку и утробно завыл."

"— Некогда мне, — произнес продюсер с сожалением, — а то я бы продолжил.