Дом-фантом в приданое

 — Очень даже интересны!

Такой наглости Марина Петровна не ожидала. Олимпиада прошла за пыльный фикус с жесткими, будто ненатуральными листьями, выдвинула стул и уселась. И даже блокнот достала из портфельчика и открыла его, приготовилась участвовать в собрании.

Ну-с, что интересного вы тут говорите?!

Ночь с Павлом Добровольским, всего только одна, повлияла на нее странным, магическим образом.

Утром они занимались любовью, и, когда Олимпиада вылезла на свет божий, оказалось, что уже десятый час, и пришлось мчаться в свою квартиру, в спешке напяливать первое, что попалось под руку, и бежать по лестнице, и возвращаться, чтобы еще напоследок поцеловаться.

Он разговаривал по-французски, ходил по квартире с трубкой и в полотенце, и в другой руке у него была чашка кофе, и он прихлебывал из нее. Когда Олимпиада ворвалась, он дал хлебнуть и ей, потом, несмотря на свой разговор, поцеловал ее, далеко отнеся от уха грассирующую трубку, посмотрел и поцеловал еще раз, а потом повернул к себе спиной и слегка хлопнул по заднице, выпроваживая.

За эту ночь Олимпиада вдруг обрела уверенность в себе, которой ей так недоставало. Отчего, почему?… Он не делал ничего такого, чтобы в чем-то ее уверить или убедить, но она уверилась и убедилась.

Она уверилась, что хороша собой, — он все время повторял и повторял, что она красавица, вопреки мнению глянцевых журналов — Библии, Корана и Катехизиса современной молодой женщины — о том, что мужчина не может разговаривать в постели, ибо у него таким странным образом устроен речевой аппарат.

У Добровольского он был, видимо, устроен нормальным образом.

Она убедилась в том, что ее пылкость суть не стремление к разврату, как подозревал Олежка, а просто часть ее натуры, причем замечательная, превосходная часть.

Добровольскому эта часть ее натуры пришлась особенно по вкусу.

Она поняла, что может говорить и делать все, что угодно, и прикасаться, и шептать, и пробовать на вкус, и даже — о, ужас! — и даже застонать она может, вполне, вполне, и он не приходит от этого в смятение.

Добровольский сам сказал ей на ушко нечто такое, от чего сердце ударило сильнее и потом заколотилось часто-часто.

Марина Петровна, конечно, не могла знать о том, что нынче ночью приключилось с ее сотрудницей, но какие-то перемены почувствовала."

"Никто не смел так себя вести в ее присутствии. Никто не смел проводить демонстрации и факельные шествия, а Олимпиада их явно проводила.

Она заготовила ручку, нацелила ее на чистый лист в блокноте и посмотрела вопросительно. Весь коллектив, который до этого смотрел на Олимпиаду, тоже повернул головы и уставился на Марину Петровну вопросительно.

Нужно было что-то делать, чтобы спасать положение, собственное место начальника, которого все уважают.