Дом-фантом в приданое

 — Я те щас покажу базар! Щас тута в одну минуту весь ОМОН с Выхинского рынка будет, мало не покажется! Если те че надо, спрашивай, как человек культурный, а если ниче не надо, то и выметайся отсюдова и не приходи, пока не придумаешь, че спросить! Понял, нет?

Милицейский смотрел на нее, вытаращив глаза, даже позабыл про сигарету, которую курил.

Люсинда Окорокова вырвала бычок у него из пальцев и затолкала в чашку, из которой они давеча так вкусно попивали кофе. Милицейский проводил бычок глазами.

— И не кури тута! Ты разрешения спросил? А не спросил, так и вали курить на площадку!

— Во разошлась-то, — осторожно сказал кто-то из прихожей, — разошлась, да, товарищ лейтенант?

— А мы никого не убивали, по голове не тюкали, и вообще! Мы кофе пили, а потом Липа на работу собралась, потому что ей позвонили!

Словно в подтверждение того, что «звонили», в прихожей пронзительно зашелся телефон, так что милицейский подпрыгнул на стуле и пробормотал:

— Ничего себе звоночек…

Это была Марина Петровна, и она осведомлялась, почему Олимпиада до сих пор не прибыла на работу, хотя ее «вызывали».

— Марин, — заговорила Олимпиада, а все на нее смотрели, — у нас тут небольшое ЧП в подъезде, сейчас мы все уладим, и я приеду.

— ЧП? — переспросила начальница холодно. — Что за ЧП может быть в подъезде и какое оно имеет к тебе отношение? Ты обещала приехать, я уже два часа жду, а у тебя что-то там такое в подъезде!..

— Убийство, — сказала Олимпиада Владимировна с некоторым злорадством. — А больше ничего.

— Что-о? — протянула начальница, растерявшись. — Что такое?!

— Можно мне трубочку? — сладким голосом попросил внезапно оказавшийся рядом милицейский и, не дожидаясь ответа, протянул руку. — Старший лейтенант Крюков, убойный отдел. Кто говорит?

Олимпиада стояла рядом и живо представляла себе, что сейчас происходит с Мариной Петровной и что произойдет с ней, Олимпиадой, когда она приедет на работу.

Лучше было не представлять."

"Она вернулась в комнату, где вытянувшаяся в струнку в кресле Люсинда пыталась делать ей какие-то знаки, которых она не понимала, махнула на нее рукой и, брезгливо морщась, унесла на кухню чашки, в одной из которых был окурок. Старший лейтенант все говорил.

— Чего там, а? — свистящим шепотом вопросила Люсинда. — Чего там творится-то?

— Не знаю, — тоже шепотом ответила Олимпиада Владимировна и заправила за ремень вылезающую блузку. — Парамоновых допрашивают, кажется.

— Во дела, а? — с восторгом выдохнула Люсинда. — Во история, а?!

— Ужас какой-то, — сказала Олимпиада Владимировна. — Ужас и кошмар.