Дом-фантом в приданое

Олимпиаде было видно, что Парамоновы что-то очень активно втолковывают другому милицейскому, который их слушает, прищурившись, как в кино про ментов, или оперов, или про кого там еще бывает кино?…

— Так это вы его… по темечку тюкнули, что ли?

— Да никого мы не тюкали по темечку! — взвилась Люсинда Окорокова. — Что вы такое говорите, товарищ милиционер!

— А вы помолчите, — перебил милицейский тяжелым голосом, — вас пока никто не спрашивает!..

Люсинда булькнула что-то и больше не встревала. У Олимпиады Владимировны в сумочке зазвонил мобильный. Позвонил-позвонил и перестал. Все некоторое время слушали, как он звонит.

— Значит, открыли вы дверь, он и упал, да?

— Да.

— А до этого, значит, ничего не видели и ничего не слышали, да?

— Да.

— А встали вы, значит, в полвосьмого, несмотря на то, что суббота, да?

— Да.

— И встали потому, что вот та девушка к вам в гости пришла, да?

— Да.

— А пришла она за тем, чтобы вам песню спеть, и для этой цели принесла с собой гитару?

— Да.

— А у вас, значит, так принято, по соседям с утра пораньше в нижнем белье ходить и песни играть, да?

— Да.

— И значит, мужика этого вы как увидели на площадке, так с перепугу его по башке — тюк! Да?

— Да. То есть нет, нет! Я же говорю вам, что мы его увидели уже мертвого, он на нас… упал! Прямо с площадки! — вспомнив, она чуть не заплакала. — Что вы ко мне пристали, а?

— Это не я к вам пристал, — ответил милицейский очень серьезно, — это вы мне тут сказки рассказываете и думаете, что я вам поверю! Куда орудие дела, говори, шалава! — вдруг заревел он так, что Олимпиада Владимировна отшатнулась. — Куда дела, говори, ну!!

Так уж получилось, что Олимпиаду Владимировну никто и никогда не называл шалавой, и теперь она вдруг поняла, что этот человек почему-то считает себя вправе так громко и так гадко кричать и еще почему-то чувствует себя хозяином положения, а она совсем никто, просто какая-то букашка, козявка, шалава, и ему нет никакого дела до того, что она может обидеться или заплакать!..

Она смотрела на него и решительно не знала, что теперь делать. Как теперь жить — после того, как он заорал и назвал ее шалавой.

— Ну вот что, — Люсинда Окорокова вдруг вскочила с места, кинулась к милицейскому и уперла руки в боки. — Будешь тут орать, так я тебя живо к порядку призову! Ты че, решил, что если тута с тобой интеллихентно базарят, так тебе все можно, да? — Она так и сказала «интеллихентно» и еще губы скривила презрительно.