Дом-фантом в приданое

Добровольский молчал, потому что неожиданно обнаружил, что очень рад видеть Олимпиаду Владимировну, рад, как мальчишка, так рад, что даже вот никак не придумает, что бы такое сказать поумнее.

Олимпиада молчала, потому что вот уже несколько дней как совсем перестала надеяться, — большой срок!.. Трудно и невозможно было ответить себе на вопрос, на что именно она надеялась, но надеялась, пассы возле квартиры проделывала и на каждый телефонный звонок отвечала с неким душевным содроганием — а вдруг… он? Вдруг это он звонит?…

Люсинда молчала, потому что не понимала, почему молчат те двое, а потом вдруг поняла и стала смотреть внимательно-внимательно. Вон оно как!.. И давно это началось?… Или еще не началось?

А вообще-то он ничего, мужчина видный, из себя приятный, заграничный опять же! Правда, староват немного, толстоват опять же, вон пузо у него!.. Ну и что, подумаешь, пузо! Совсем не такое противное, как у Ашота, к примеру, и говорит он приятно, и глаза веселые и черные-е-е!.. Люсинда раньше ни у кого не видела таких черных глаз!

— Я… взял на себя смелость принести бутылку вина, — нарушил молчание Добровольский, вынул из-за спины сверток и засмеялся над собой.

Эк тебя угораздило, право слово! Вот угораздило так угораздило! Смелость на себя взял!..

— Давайте сюда вашу бутылку, — немедленно нашлась Люсинда, — а у нас салат с этими, с крабами!.. Вы любите салат с крабами?

— Люблю, — сказал Добровольский. — С детства.

И тут они все немного расслабились.

Нога у него еще побаливала, он мужественно прихрамывал, и это тоже было смешно, как в оперетте, где бравый капитан дальнего плавания непременно появляется в последнем акте в фуражке с белым верхом и тросточкой и делает предложение матери главной героини!

Олимпиада долго изучала узкое и длинное бутылочное горлышко, чтобы только не смотреть на Добровольского, и удалилась за штопором на кухню. Через секунду он возник на пороге.

— Прошу прощения, что не позвонил.

— Ничего.

— Я был занят.

— Конечно.

Проклятый штопор никак не находился. Она так редко им пользовалась, что даже позабыла, где он лежит! Вот и приходится теперь открывать все дверцы подряд.

Добровольский смотрел на нее, на ее личико, где было написано абсолютно все, что ему хотелось прочитать, потом подошел, вынул из ящика штопор, задвинул ящик, обнял Олимпиаду и прижал к себе.

Найденный штопор он аккуратно положил на стол у нее за спиной.

Олимпиада сопротивлялась изо всех сил. Она стояла прямая, как палка, твердая, как скала, несокрушимая, как Красная армия в степях Маньчжурии, и недоступная, как настоятельница Белозерского женского монастыря.

Добровольский обнимал ее крепко и очень надежно.