Дом-фантом в приданое

Сразу после Московской Олимпиады.

Его уже не было, когда мать пыталась с ним связаться через Олимпийский комитет, Комитет по спорту и еще какие-то общественные организации. Его к тому времени уже похоронили.

Его не было, когда родилась Олимпиада, когда мать медленно, но верно сходила с ума, когда ее отовсюду исключали и таскали на собрания и выгоняли из комсомола и из сборной.

Его просто не было, и все тут. И Олимпиада даже представить себе не могла, что произошло бы, если бы мать узнала.

Лучше было бы или хуже?…

Наверное, лучше, потому что она не стала бы мечтать о счастливой жизни с любимым в уютной стране Германии, и перестала бы добиваться встречи с ним, и ходить по инстанциям, и «портить свое будущее», возможно, осталась бы в сборной и, может быть, вернулась бы после рождения дочери в большой спорт!

Возможно, возможно…

Или хуже, потому что она очень его любила, и его смерть подкосила бы ее окончательно.

Или лучше, потому что пусть уж смерть, чем та жизнь, которой мать жила!

— Мама, я тебе поесть привезла. Вот и… вот.

Мужик за столом, закуривший следующую папиросу, сказал все тем же глубоким и низким голосом:

— От молодец, дочка! От поесть нам сейчас и надо, ох надо!

И сгреб со стола ее пакеты.

— Мама, — сказала Олимпиада, стараясь не обращать на мужика внимания, — смотри, какое все вкусное!

Мужик уже хищно, как собака в помойке, копался в ее пакетах, и она сдерживалась изо всех сил, чтобы не вырвать их у него из рук, не закричать, не надавать по испитой, наглой морде, не вытолкать его взашей сию же минуту!

— Станислав, — сказала мать, — Станислав, отдайте жратву обратно! Мы не графья, мы и своего похаваем!

Она повернулась обратно к плите и снова загрохотала своими кастрюлями. Жидкий и бедный пучок волос, который она закалывала до сих пор, возмущенно и жалко подрагивал.

— Мам, — пробормотала Олимпиада, потому что совершенно не знала, о чем говорить, — а у нас соседа убили, дядю Гошу Племянникова, помнишь его?

— Зачем мне всякую шваль помнить? — спросила мать тут же.

— Ну, вечная память, — пробормотал мужик, пошарил под столом и вытащил непочатую бутылку. — А что, девчонки! — громко и радостно возопил он и щелкнул по бутылке желтым кривым ногтем, под которым слоем лежала черная грязь. — А ну-ка за упокой души раба божьего, как его?…

— Сказано, сегодня больше не пью, Станислав! — рявкнула мать. — А раз сказано, значит, не пью!

Она пошатнулась, и Олимпиада поддержала ее под локоть. Мать вырвала руку.

— А что мамаша моя сумасшедшая? — спросила она пронзительно и засмеялась таким смехом, каким смеялись артистки в кино в семидесятые годы.