Дочь викария

Ему совершенно все равно, знаешь ты или нет.

— Я хочу встать, Томас, — со вздохом призналась Мегги. — Ужасно все надоело. А голова почти не болит. Мало того, кто-нибудь может просто приоткрыть дверь спальни, шагнуть через порог и пристрелить меня. Я совершенно беспомощна здесь, среди девственной белизны.

Он едва не лишился чувств. Боже. Как он хочет ее, прямо сейчас. И как трудно уйти. Все, что ему нужно, — вонзаться в нее глубже и глубже, возвещать о своем наслаждении всему миру, вопя в потолок старого, неухоженного замка, и наполнять ее своим семенем. И лежать на ней, чтобы защищать своим телом.

Он совсем раскис. А она… ей все нипочем. Поразительно.

— Никто не войдет сюда и не станет стрелять, — возразил он и, сам не зная, как это случилось, выпалил:

— Клянусь Богом, ты такая соблазнительная, просто съесть хочется!

А вот это уже интересно!

Она ответила улыбкой, которую посчитала весьма теплой, и обещавшей все виды чувственных радостей.

Он и пальцем не шевельнул. Благослови его небо, до чего же благороден. Но, по правде говоря, ей сильно не по себе. Она до смерти напугана, но не собирается это показать.

— Я встаю, — объявила Мегги.

Он, похоже, хотел запротестовать, но покачал головой. Себе, не ей.

— Я пришлю тебе Элви.

Ушел? Значит, угрызения совести прогнали его. Мегги была уверена в этом. Не хотел случайно причинить ей боль. Да, Томас желал ее, и Мегги, хорошо зная теперь силу желания, мечтала, чтобы муж вернулся. Мог бы на время и позабыть о ее головной боли.

Она, улыбаясь, свесила ноги с кровати. Она совершенно уверена, что его глаза затуманились, хотя он не отрывал взгляда от ее лица. Интересно, она первая из всего младшего поколения познала плотскую любовь?

Мегги нахмурилась. Совсем забыла, что все ее чертовы кузены — мальчишки и такие же повесы, как их отцы. Даже ее собственные братья, Макс и Лео, похоже, уже многое знают. Она видела, как Макс что-то втолковывал Лео с идиотской, словно приклеенной улыбкой, значения которой она в то время не понимала. Зато сейчас ей все ясно. У нее самой временами появляется такая же дурацкая улыбка: пару раз Мегги подмечала в зеркале нечто подобное."

"Да, все эти тонкости супружества хороши, ничего не скажешь, и теперь, когда все идет как надо и станет, вероятно, еще лучше, кому-то понадобилось треснуть ее по голове. Томас верно сказал: старый дом всегда скрывает какие-то тайны. Секреты, тени и призраки. И от нее зависит обнаружить, не вышли ли хотя бы некоторые из укрытия и почему так невзлюбили графиню, спящую в Белой комнате.

Мегги принялась мерить шагами пол. Белоснежная рубашка словно растворилась в общей белизне, и единственное, что отличало Мегги от мебели, — мелькающие из-под подола щиколотки.

Его мать. Она вполне может быть хранителем тайн Пендрагона.