Дочь палача

— Подожди секунду! — крикнул он. Потом сел на краю кровати, смахнул с лица черные локоны и попытался прийти в себя.

После вчерашнего переполоха он еще проводил Якоба Шреефогля до дома. Молодой советник нуждался в поддержке и собеседнике. До предрассветных сумерек он рассказывал Симону о Кларе. Как они любили ее и заботились о ней, какая она была внимательная и любознательная — много больше своих иногда ленивых сводных братьев и сестер. Симону подумалось уже, что Шреефогль любил сиротку Клару даже сильнее, чем собственных детей.

Лекарь дал Марии Шреефогль сильного снотворного и внушительную дозу настойки, и женщина вскоре отправилась спать. Но прежде Симон заверил ее, что Клара, несомненно, скоро отыщется.

Оставшаяся настойка перекочевала в желудки Симону и Шреефоглю. В итоге советник рассказал лекарю о себе все. Как он беспокоился за свою часто молчаливую и печальную супругу, как боялся не суметь толково продолжить дело безвременно почившего отца. Шреефогль-старший слыл чудаковатым, но в то же время бережливым и хитрым, своих людей он держал на коротком поводке. Идти по стопам такого отца всегда тяжело. Тем более если тебе только-только стукнуло тридцать лет. Отец пробился из самых низов, и другие из гильдии гончаров завидовали его стремительному успеху. Теперь они неусыпно следили за каждым действием сына. Единственная оплошность, и они налетят на него как стервятники.

Незадолго перед неожиданной кончиной старика — он умер от лихорадки — Якоб Шреефогль поссорился с отцом. Из-за сущего пустяка — повозки с обожженной плиткой. Но спор разгорелся такой, что Фердинанд Шреефогль в кратчайшее время изменил завещание. Участок земли у дороги на Хоэнфурх, где Якоб намеревался поставить еще одну печь для обжига, перешел к церкви. На смертном одре отец хотел еще что-то прошептать, но шепот перешел в кашель. Кашель или же смех.

Якоб Шреефогль до сих пор не мог понять, что за слова унес из этого мира его отец.

Воспоминание о прошедшей ночи не выходили у Симона из мыслей. А в голове все стучало и ныло после выпивки. Ему нужен был кофе, и как можно скорее. Оставалось лишь под вопросом, даст ли отец на это время. Вот и сейчас он снова забарабанил в дверь.

— Иду же! — крикнул Симон, влезая в брюки и одновременно застегивая кафтан. Кинувшись к двери, он споткнулся о полный ночной горшок, его содержимое выплеснулось на пол. Выругавшись, Симон пробрался по мокрым доскам на цыпочках и отодвинул засов. Дверь тут же распахнулась и врезалась ему в голову.

— Наконец-то! И зачем ты ее запираешь? — сказал отец и вошел быстрыми шагами в комнату сына. Взгляд его заскользил по книгам на письменном столе. — Куда ты ее дел?

Симон схватился за ушибленную голову. Потом сел на кровать, чтобы натянуть сапоги.