Дочь моего врага. Цвет горечавки

Ох, и страшна же была эта комната! Особенно стена, на которой он хранил лики рабынь, которых, как оказалось, у него было много и до меня. Я хотела уйти от него, но не могла… и терпела от него все унижения и издевательства, лишь бы быть рядом с ним. И в какой-то момент, наказывая меня, мой Господин зашел слишком далеко…

Старуха замолчала и провела ладонью по своему лицу, очерчивая пальцами давние шрамы. Я и слова не могла вымолвить от противоречивых чувств, обуревающих меня. Это был он, Господин из дневника Юталии Ланфод! Я с трудом сдерживалась, потому что понимала, нельзя перебивать, надо дать старой женщине закончить свой тяжелый рассказ."

"— А вскоре появилась она. Другая, чистая и свежая. Высокородная леди. Я ему уже была неинтересна, он сломил меня, подчинил себе, заставил пресмыкаться, униженно просить его ласки и его милости. Теперь весь азарт его состоял в том, чтобы переломить ту новенькую ученицу, чтобы сделать из нее свою новую рабыню. Он страшно любил таких молоденьких неопытных девочек, из которых можно было лепить все, что душе угодно, о которых можно было вытирать ноги…

— Эту новенькую звали Юталия Ланфорд?

— Я не помню ее имени, но знаю, что, не выдержав его науки, она выбросилась из окна, — ответила старуха, сгорбившись. — Пожалуй, лучше бы и я так сделала. После нее он снова вернул меня в свое сексуальное рабство, вынул из меня всю душу, сломал, опустил, а затем выбросил на помойку, уже окончательно. Из академии меня давно уволили… И у меня не осталось ничего, кроме тяги к унижению, которую Господин сделал мои вторым я. Бордель. Затем улица… Но я всегда помнила о нем. Ни один из моих клиентов не наказывал меня так жестко и так сладко, как делал это мой Господин. И тогда я раньше времени превратилась в то, что ты видишь перед собой, ласточка… В уродливую старуху, собирающую на паперти жалкие медяки. Не повторяй моих ошибок, девочка! Мужчины жестоки! Не дай им сломить себя!

Оглушенная, потрясенная ее рассказом, я сидела, схватившись за голову, и никак не решалась задать самый страшный для меня вопрос.

— Как имя этого человека? — наконец, едва слышно прошелестела я. — Как зовут Господина?

Если я услышу Брандон Литон, то я просто умру! Только не мой отец! Только не он! Человек, который произвёл меня на свет, не способен на такое!

Но я его не знаю… Не видела ни разу в жизни…

Несчастная старуха молчала, задумавшись, как будто в оцепенении. Я, стараясь не показывать нетерпения, повторила свой вопрос.

— Конечно, я помню его имя, — усмехнулась она. — Оно раскалённым тавром выжжено поперёк моей изуродованной души.