Дочь атамана

А Александр Васильевич…

Александр Васильевич распахнул было рот, пораженный столь неслыханной наглостью, а потом схватился бездумно за шпагу у бедра, начал подниматься, да только Василий Никифорович с проворностью, которой позавидовал бы молодой уж, встал меж ними.

— Так я и буду твоим сватом, брат, — объявил он Михаилу Алексеевичу, — слышь, Сашка, у нас петух — у вас курочка!

— Отец, ты-то куда? — прорычал Александр Васильевич свирепо. — Что это за шутки такие?

— Да ты оцени, какой жених, — принялся расхваливать свой товар старый атаман. — Бедный, зато честный. Безродный, зато лекарь. И Саша при нем вон какая смирная, только глянь на девку!

Тут все посмотрели на Сашу Александровну, которая уже открыла глаза, да только все одно ни мертва ни жива стояла."

"— Саша? — растерялся Александр Васильевич. — Уж не сговорилась ли ты с этим человеком? Что же ты, с ума сошла — он же без роду и племени! Чужак, пришедший в наш дом по рекомендациям!

— А ты, Сашка, сам балбес, — ехидно ввернул Василий Никифорович, — отправил молодую девицу в глухую деревню с этим добрым малым и надеялся, что обойдется!

Тут Саша Александровна ожила, наклонилась над диваном и невероятно шустро выхватила шпагу из ножен отца. Прыгнула к сеням, выбросила ее на улицу и обернулась, прижавшись спиной к дверям.

— Только попробуй, — произнесла она яростно, бледная, решительная, — хоть пальцем попробуй! Отрекусь, вот клянусь вам всем, отрекусь!

Гранин залюбовался ею — ох и бурлива лядовская кровь, ох и горяча.

Александр Васильевич побагровел, медленно, как разбуженный медведь, поднялся на ноги, попытался сдвинуть с дороги старого атамана, слепой от бешенства и втрое сильнее обычного.

— Убью! — глаза его побелели, стали дикими, на губах даже пена выступила. — Убью паскуду!

Он двигался на Гранина, свирепея и свирепея, но Василий Никифорович оттолкнул его, рявкнул громогласно:

— Вот по уху дам!

Изабелла Наумовна закатила глаза и распласталась по дивану в полубесчувственном состоянии.

Гранин мягко коснулся плеча старого атамана, улыбнулся ему, надеясь успокоить, Василий Никифорович фыркнул — во дурак, — но отступил в сторону. А Гранин шагнул к Александру Васильевичу, близко, на расстояние удара, и прямо взглянул ему в глаза.

После минувшей ночи он теперь ничего на свете не боялся.

Снизошедшая на него благодать еще кутала защитным коконом, дарила покой и непоколебимую уверенность, что отныне он в праве своем.

Саша Александровна принадлежит ему, как и он — ей. А все остальное лишь пустые помехи.

— Александр Васильевич, — сказал он тихо, — я обещаю вам, что буду хранить жизнь вашей дочери пуще собственной. Все время, отпущенное мне, я посвящу неустанным заботам о ее счастье и благополучии.