Добровольно проданная

София кладет ладошку на мою грудь, накрывая сердце, и замирает.

— Можно? — тихо спрашивает, заглядывая мне в глаза.

— Можно, — выдыхаю. Я настолько расслаблен, что мне не хочется анализировать.

Она опускает голову на подушку рядом и медленно водит ладонью по моей груди, посылая приятную истому по телу. Да, я эгоистичная сволочь, сейчас для восстановления мне нужно ее тепло. Мы лежим молча несколько минут, слушая дыхание друг друга.

— Послезавтра Новый год, — тихо говорит она, продолжая играть пальчиками на моей груди.

— Да, что ты хочешь в подарок?

— Елку, — вдруг выдает она.

— Что?

— Обычную елку и игрушки, мишуру, огоньки, — поясняет она. — Новый год без елки — это очень грустно. А у тебя камин. Представляешь, как красиво будет — елка возле камина? Зажечь огонь в камине, оставить только огоньки и светильники, — славно восхищенный ребенок, поясняет она. Такая простая, милая, непосредственная.

Она хочет елку и огоньки. Романтика, мать вашу! А я давно все это вычеркнул из своей жизни. Стал циником до мозга костей. Новый год — это семейный праздник. А у меня давно нет семьи. Они навечно остались там, в доме возле синего озера. Молчу, пытаясь дышать ровнее. Ее ласковая рука теперь кажется сильно горячей, раскаленной, и каждое касание оставляет ожоги на груди.

— А еще можно отпустить Наташу, и я сама приготовлю праздничный ужин. Утку, салаты или что-то другое. Что ты любишь? — продолжает тараторить девочка.

И если сегодня я немного сдвинул границы, подпуская ее ближе, то она сейчас стирает их к чертовой матери. Внутри все выворачивает и ноет, старые загнившие раны вскрываются, и я почти загибаюсь от боли.

Ну что ты со мной творишь, малышка?! Зачем?!

Мне же нельзя никого так близко подпускать. Я не хочу больше терять. Я не хочу больше быть палачом. Я давно мертв, не нужно воскрешать труп. Это чревато последствиями.

— Нет! — стараюсь говорить мягче, но выходит грубо, голос покрывается льдом. — Это все не нужно! Хочешь праздник, опускаю тебя отпраздновать его с друзьями или куплю билет к матери! — хватаю ее запястья и скидываю со своей груди. А сам челюсть сжимаю, чтобы не закричать.

— Хорошо… Я поняла… Извини, — ее голос срывается, я не смотрю Софии в глаза, но готов поспорить, там вот-вот хлынут слезы. Горько, обидно, может, даже больно. Но лучше сразу указать ей ее место, иначе позже загибаться будем вместе.

София встает с кровати, быстро натягивает на себя трусики, маечку, штанишки, подхватывает кофточку и уходит.

— Спокойной ночи, — кидает она мне, прежде чем закрыть дверь. И я начинаю истерично смеяться, запрокидывая голову.

Это какая-то агония, хочется биться головой об стену. Куда-то мы не туда идем с тобой, зайка. Не получается строго по договору. А нам очень надо держать дистанцию.