До встречи в следующей жизни

Перитонит отнял все силы, иногда Марии Андреевой, покорительнице мужских сердец, приме театра, казалось, что она проиграла, но приехал Савва, и все встало на свои места.

– Врач, милая моя, у тебя лучший, и он мне непременно обещал, что ты скоро поправишься, – говорил Савва по-прежнему шепотом. – Я договорился, и из Берлина тебе уже с оказией привезли самые лучшие лекарства.

Она не сомневалась, что самые лучшие. Савва был человеком слова, если уж брался за что-то, то обязательно доводил это до конца и всегда выигрывал.

Он продолжал что-то жизнеутверждающее говорить ей, гладить Марии руку, и женщина вновь закрыла от бессилия глаза.

«Как несправедлива женская любовь, – думала лениво она под его успокаивающее лепетание. – Вот тот мужчина, который способен для тебя на все. Даже после ее предательства и предательства его друга Максима Горького он не перестал беспокоиться о своей любимой женщине. Он примчался в Ригу из Москвы, лишь только она отправила ему телеграмму. Все устроил, договорился с врачами и, хвала небесам, выписал ей лучшие лекарства из Берлина. Ну почему мы, женщины, любим других, тех, кто не соизволил даже приехать, получив телеграмму. Кстати…» – она вновь попыталась открыть глаза и постаралась пошевелить губами, хрипло вымолвив:

– МГ.

Савва тут же понял ее, казалось, что он мог даже читать ее мысли. Возможно, эта способность дается только тем, кто сильно любит, так сильно, что физически чувствует человека каждой клеткой, каждой мыслью."

"– Милая моя, молчи, тебе нельзя говорить. Наш с тобой общий друг МГ прислал телеграмму, где велел тебе держаться, он обещал скоро быть. Он не виноват, прости его, просто девятого числа, в воскресенье, в Петербурге случились страшные события. Власти расстреляли демонстрацию рабочих, которые мирно несли царю свою петицию. Очень много людей погибло, так много, что стали день этот кровавым воскресеньем называть. Именно оттого выехать из Петербурга раньше не представлялось возможным, вот наш с тобой общий друг и запоздал. Я же ехал из Москвы, а потому и препятствий таких не имел.

Мария вновь закрыла глаза. Какой же он, Савва, благородный, он до сих пор называет Максима Горького своим другом, он оправдывает его, что не приехал к любимой женщине, когда она находится между жизнью и смертью.

У Марии перед глазами вдруг возник цветущий Крым со стройными кипарисами, запахом моря и счастья. Напитавшись за день этими ощущениями, вечером Мария играла как никогда ранее. Она была той Ниной, которую не видел даже сам Чехов. Поэтому, когда после десятого поклона она спустилась в гримерную, то не удивилась, увидев там Антона Павловича в компании с высоким человеком, хозяином выдающихся усов. Что он ей тогда сказал? Ах да.