До последнего солдата

Что-то у него не сходилось, каких-то сведений не хватало. И все же продолжал развивать свою версию. Должно же существовать хоть какое-то объяснение этой стычке.

— Если надо, могу еще раз пройтись, — обиженно заметил тем временем Мальчевский. — Хоть вместе с вами, лейтенант.

— «Товарищ лейтенант», — резко поправил его Глодов. — Армия есть армия.

— Так мне уже можно идти к хлопцам, или еще стоять навытяжку, товарищ капитан? — пропустил все это мимо ушей Мальчевский.

— Хотел угостить вас обоих трофейными папиросками. Так ведь не дали. Теперь пойду хлопцев обдымливать. Безо всякого доклада и не навытяжку, — язвительно объяснил младший сержант и, сверкнув серебристым портсигаром, важно прошествовал мимо офицеров к хате.

Глядя ему вслед, Беркут рассмеялся. Он, конечно, был противником подобного солдатского разгильдяйства и старался пресекать его. Но сейчас этот парень очень напоминал ему сержанта Крамарчука, бойца из его 120‑го дота. Да, чем-то он все же напоминал Крамарчука. И это совершенно меняло отношение к нему.

— Что скажешь, лейтенант? Я имею в виду эту мотоциклетную баталию.

— Думаю, она вылезет нам боком. Утром немцы подбросят сюда еще полбатальона и загонят нас в реку.

— Или закупорят в подземелье, — согласился Беркут. — Такое тоже не исключено.

— Странно, что немецкое командование вообще до сих пор терпит нас, ограничиваясь всего лишь блокадной ротой.

— Это они в спешке. Последние их резервы брошены за реку. Второй эшелон не подошел. Подкреплений нет. Предполагаю, они и сами не ожидали, что русских удастся отбросить так далеко. Рассчитывали потеснить за водную преграду, поделить берега. Потом уже, развивая временный успех…

Поднявшись, Беркут увидел, что по ту сторону реки разгорается рассвет, но, взглянув на часы, с удивлением открыл для себя, что никакого рассвета быть не должно: одиннадцатый час вечера. Где-то там, на юге, зарождалось и постепенно расползалось по небосклону зарево огромного пожара.

Зато еще недавно грохотавшая в той стороне артиллерийская дуэль теперь окончательно утихла, и над рекой, над прибрежными холмами, над каменистым степным плато воцарилось хрупкое ночное перемирие, при котором война давала передышку смерти, а смерть — войне, как бы отступая при этом на несколько часов от передовой, от промерзших окопов, от обескровленных батальонов.

Приказав группе заграждения усилить бдительность, капитан направился к дому Брылы, но, уже подходя к нему, вдруг услышал, что у ворот Каменоречья снова завязался бой.

— Это черт знает что! — крикнул он лейтенанту, который облюбовал себе крайний от реки, уже плохо сохранившийся, видно, давно покинутый жильцами дом. — Я, конечно, не верю в привидения. Но кто-то же там воюет!

— Нет, теперь это и наше дело, лейтенант.