До конечной (СИ)

Сердце вот-вот проломит грудную клетку и выпрыгнет из груди, где всё болит и ноет, словно на ней станцевали лезгинку.

Боже, как мне всё это пережить? Как?

Вроде бы умом понимаю, что в большинстве случаев он прав, даже сейчас, но сердце не желает мириться с тем, что я только что наблюдала собственными глазами.

А что я, собственно, наблюдала? То, как он мылся, не реагируя на манипуляции сиделки? Я же сама от него сбежала. Позволила ему принять решение в пользу медсестры, которая сегодня невинно обернулась полотенцем, а завтра…

А завтра она залезет к нему в душевую в обнаженном виде, так как знает, что её пациент многого не помнит из прошлого, более того, он почти вдовец, если не случится чудо, и жена его не выкарабкается из тьмы на свет божий…

Господи, Яна, хватит!

Дура! Какая же я дура!

Сколько раз себе говорила — не нужно себя накручивать. Но почему-то моей фантазии на это наплевать. Она умеет сбить с толку в самый неподходящий момент. Рисует такие откровенные картины, от которых голова кругом идёт и сердце трещит по швам, кровью обливаясь.

Не зря говорят — у страха глаза велики. А глаза ревнивой, влюблённой дурочки — сверхвелики! Я ужасно боюсь его потерять. Как подумаю об этом, так внутри всё в тугие и болезненные узлы сжимается. Размышляю о плохом, вместо того, чтобы хоть как-то настроиться на лучшее…

«Возьми себя в руки», — уговариваю сама себя. — «Хотя бы на время успокойся!»"

"Здесь, в его доме, не смогу этого сделать. Как бы я ни старалась — ничего не выйдет. Всё напоминает о нём, о нашем прошлом, о сегодняшней ночи на кухне и в кабинете...

Выхватив первый попавшийся серый костюм, перекидываю его через руку. За ним рубашку, галстук, ремень. Второй подцепляю парфюм с туфлями и выхожу из тесного пространства, которое постоянно наполнено его запахом. Здесь им пропитан каждый уголок, каждая его вещь. Не возможно дышать, не забив им лёгкие до отказа.

Отдам ему одежду и уеду в студию, как и планировала вчера. Надоело сидеть дома. Надоело накручивать себя и ждать перемен.

Поспешив покинуть спальню, спускаюсь на первый этаж.

Нужно найти Тима и подготовить к новым событиям. С Женей он привык резвиться, а отцу сейчас нельзя. Ему нужен покой. Никаких резких движений и силовых нагрузок до того времени, пока врач не разрешит.

А если Женя не воспримет его как родного? Он ведь сына не помнит, как и меня, а Тиму сейчас, как никогда, нужна мужская поддержка. И Женя её оказывал сполна, пока не угодил в автокатастрофу. Как объяснить мальчику, что он для гонщика сейчас чужой? Господи, как?

Подхожу к приоткрытой двери, и сердце ёкает из-за звучания детского голоса в отцовской комнате.

— Я соскуцился. А де ты был вцела? И пациму у тебя такая большая сыска на гааве?

* * *Повисает затяжная пауза.