Дни нашей жизни

Мы как-то неловко друг другу улыбнулись, а потом он неожиданно и резко обнял меня, крепко-крепко прижав к себе, и проговорил:

– Мики, глупый… Ты же самое дорогое, что у нас есть.

Я понял, что у него больше нет сил выдавливать из себя непринужденные шутки. И что это – один из самых искренних моментов в наших отношениях.

Я крепко зажмурился, чтобы не потекли слезы, и прошептал:

– Прости.

– Я люблю тебя, – сказал он, отпуская меня. И, заглядывая мне в глаза, добавил: – Больше всех на свете.

А я увидел, что глаза у него такие же влажные, как у меня самого. Меня это удивило и испугало одновременно. Лев и слезы… Я думал, что это несовместимые понятия, что он даже при рождении не плакал.

Как же он испугался за меня, если сейчас эту каменную неприступную стену вдруг пробило?

– Ты ничего не видел, – сказал он, быстро вытерев глаза рукавом.

– Нет ничего постыдного в слезах, – выдал я.

Но, столкнувшись с его скептическим взглядом, согласился:

– Я ничего не видел.

Он еще раз обнял меня, а я подумал, что случилось что-то очень важное. И теперь нам друг с другом должно стать намного легче.

«Заберите меня отсюда»

После несостоявшейся попытки суицида дома с родителями я стал ближе и спокойнее, но все остальное покатилось куда-то к черту, к тому же очень стремительно. Пребывание в школе стало для меня невыносимым испытанием, что угодно могло выбить меня из равновесия: шум в классе, крик учителя, трещание звонка. Сначала я чувствовал прилив агрессии, но из-за невозможности выразить ее прямо там, в школе, я начинал глубоко дышать и стараться думать о хорошем – тогда прилив отступал. Сначала я радовался, мне казалось, что я нашел способ совладать с собой, но очень скоро на смену невыраженной злости пришли приступы паники с нехваткой воздуха, сердцем, бьющимся где-то на уровне горла, и неспособностью ни на чем сконцентрироваться.

В предпаническом состоянии я проводил в школе все семь уроков: у меня постоянно дрожали руки и колотилось сердце, все время казалось, что вот-вот меня захлестнет этим приступом и ребята поймут, что у меня на самом деле едет крыша.

Оценки у меня стали ухудшаться. Мне было тяжело понять, что от меня хочет учитель, потому что всю информацию я воспринимал притупленно. И звуки, и картинки окружающего мира сделались приглушенными, как на старых кинопленках.

Была только вторая неделя сентября, когда, проснувшись однажды утром, я понял, что ни в какую школу сегодня не пойду. Я скорее умру, чем заставлю себя снова сесть за парту и переживать из урока в урок эти удушающие, сводящие с ума приступы.