Дневники мэтра Шабли

Урок оказался действенным, я на всю жизнь запомнил, что самая яркая из блуждающих звезд, идя впереди солнца именуется Фульгат, а идущая за ним – Фульгой, голубоватую звезду называли то Эвротом, то Эвро, зеленую - Найер и Найери, а желтую - Литтэн и Литто. Не представляю, как можно убить всю жизнь на изучение крохотных небесных огоньков и еще меньше понимаю, как можно верить в то, что они что-то предрекают, но я мог быть спокоен. Начав говорить о звездах, Кваретти не останавливается и я мог думать о своем. Разумеется, из моей головы не выходил Надор.

Я искренне желал повстанцам удачи, хотя понимал, что успех вряд ли возможен. Не прошло и трех лет, как молодой генерал Алва меньше чем за месяц подавил восстание Борна, почитавшегося опытным военачальником. Слухи об этом наводняли Академию, но я только что увидел Ортанс, сменившую короткие детские юбочки на длинные платья, и земля ушла из-под моих ног. Я забросил даже мои занятия, чего уж говорить о мятеже на границе Придды и Надора, зато теперь моя голова холодна, а мое сердце исполнено сочувствия к храбрецам, поднявшим меч против тирании.

16 день месяца Весенних Молний 393 года круга Скал.

Все сходятся на том, что весна в этом году непривычно жаркая. Почки лопнули на две недели раньше обычного срока, из-под цветущих одуванчиков почти невидно травы. Я всегда любил это время года, но весну 393 года омрачает тревога за повстанцев. Затворникам Лаик известно мало. Ходят слухи, что к восстанию примкнули наследник герцога Эпинэ, графы Килеан ур-Ломбах и Кавендиш, а вчера я слышал, что на каданской и дриксенской границах сосредоточены войска, готовые выступить на помощь повстанцам, как только подсохнут дороги. Кажется, на стороне свободы сама весна, пришедшая раньше отпущенного ей срока. Весна, но не озабоченные своей мошной глупцы. Я все-таки навестил своих родичей и был потрясен их скудоумием и приземленностью, а ведь пока меня не отправили в школу при королевской Академии, мы были очень дружны.

Приютивший подкидыша торговец шерстью беспокоился о подрастающих дочерях. Зря, я очень привязан и к Жанне, и к Мадлен, и к Марион, но они с их румянцем во всю щеку и глупым смехом никогда мне не нравились, хотя среди жителей нашего городка почитались красотками. Точно так же мне всегда претили развлечения сестер и их подруг, так что я был рад, когда меня отправили постигать науки. Это лучшее, что могли сделать приютившие меня торговцы.

Жаль, я никогда не узнаю, кем были мои настоящие родители, но у меня слишком тонкие кости и слишком живое воображение для крестьянина или ремесленника. Мне неприятно об этом думать, но моя мать, наверняка, стала жертвой какого-нибудь высокородного кутилы, и чтобы скрыть свой позор оставила сына на крыльце церкви в Барсине.