Лилия для Шмеля (СИ)

Но сейчас ему было явно не до представления нас с Вильдией друг другу.

Лишь когда Вейре все-таки всхлипнул, раздраженная гостья холодно бросила:

— Подожду в кабинете, — однако с кресла не вставала, надеялась, что герцог остановит ее. Но у того заходили желваки, и останавливать гостью он не спешил. Тогда высоко задрав голову, она поднялась и медленно зашагала к дому в сопровождении слуги.

Циркачи, опытные в общении люди, мигом сообразили: сейчас лучше притихнуть, чем попасть под горячую руку раздраженного хозяина поместья. Представление приостановили, и теперь только визги обезьян, выпрашивавших фрукты, разрывали давившую тишину, в которой беззвучно плакал Вейре."

"Жалобно всхлипнув, малыш и вовсе выпустил руку отца, словно отпуская его к ненавистной гостье, а сам отчаянно вцепился в меня. И мне пришлось закусить губу, чтобы самой не всхлипнуть.

Я прижалась щекой к детской макушке, укутала Вейре своим пледом, чтобы не мерз, — и поймала затравленный взгляд Веспверка, которого наша с Вейре близость окончательно выбила из колеи. Столько отчаяния читалось в его зеленых, прежде таких самоуверенных глазах. Исчезла надменная, вежливая улыбка с породистого лица.

— Вейре, — хриплым от волнения голос позвал Веспверк сына. — Мне… мне тоже… нужны… — Он словно глотал камень и задыхался. — Обнимашки. А тебе?

У меня поднялись брови от удивления: услышать из уст «сухаря» подобное — сродни молнии. Видимо, от отчаяния решился. Но на отчаянное предложение отца Вейре непримиримо отрезал:

— Нет! Иди, обнимайся с ней. И пусть она… она… — не сдержавшись, он горько разрыдался. — Пусть она… она… ро… родит… родит тебе… другого…

Не надо гадать, что хотел сказать малыш. Я ошарашено моргала, а с лица герцога отхлынула кровь. Он сжал кулаки. Безмолвно вертел головой, не в силах подобрать нужных слов. Несомненно, ему больно. Еще все это происходит при мне. Так и не найдя нужных слов, он протянул руку и осторожно коснулся макушки сына.

— Вейре! — потрепать его, как это делала я, Веспверк не смог. Или не посмел. — Ты… право, говоришь глупости!

— Нет! Так все говорят! — сквозь горькие слезы надрывно прокричал Вейре. — Все… все только и говорят… когда… когда я… умру! И… И…

— Хватит! — рявкнул побледневший герцог. — Это все глупости! — И потянувшись к сыну, дернул его за воротник курточки к себе.

Веспверк хотел крепким отцовским объятием доказать, что, конечно же, любит сына, что от таких слов тоже страдает, но на нервах не рассчитал силу. И вышло так, что вместе с рыдающим Вейре, крепко державшимся за меня, к герцогу подалась и я — и часть отцовского объятия Веспверка досталось и мне. Точнее, вышло, что рыдающего Вейре мы обнимали вместе: я Вейре, а герцог сына и меня.