Саван для блудниц

Я имею в виду, не от Вадима?… Можно же провести исследование плода и прочее…

– Я пока не готов ответить на этот вопрос, но уверен, что в ближайшее время все выяснится… Пойдемте все-таки позавтракаем, выпьем чайку, а уж потом вы мне расскажете, что делала Наташа в тот день после обеда…

За столом Голубева чувствовала себя явно неуютно, она выпила полчашки чаю и отодвинула от себя тарелку с бутербродами:

– В горло не лезет. Можно, я покурю? Значит, так. Она была дома приблизительно до четырех часов, а после этого пошла к своей подружке, Оле Драницыной, однокласснице. Я знала, что они дружат: Драницына, Тараскина, Перепелкина, Синельникова… Нормальные девочки, почти всегда вместе. Я знала, что Вадим Льдов был для них кумиром, что они все были влюблены в него, и сначала не придавала этому особого значения. Но уже осенью, когда они пошли в девятый класс, я стала замечать, что моя Наташа постоянно говорит только о нем, плачет по ночам, жалобно скулит, как собачонка… Я даже хотела увезти ее отсюда в деревню к матери, так Натали устроила такую истерику, что я поняла – им нельзя расставаться…

– Вы имеете в виду – нельзя расставаться со Льдовым?

– Ну да!

– Теперь, когда вы все знаете о своей дочери, вы можете предположить, что и вышеперечисленные подружки Наташи вели подобный образ жизни…

– Простите, у меня в голове так и не уложилось то, что вы мне сказали… Может, это ошибка? – Голубева жалобно, по-бабьи, разрыдалась, словно долго сдерживалась, обманывая самое себя, а теперь вот не выдержала, дала волю слезам.

Виктор Львович, понимая, что разговора все равно не получится, встал и уже более резко и громко, словно пытаясь привести ее в чувство, произнес:

– У вас все руки исколоты… – Он запнулся, потому что любая следующая фраза прозвучала бы как упрек, как обвинение, как осуждение, а какое право он имел судить женщину, о которой ничего не знал и видел второй или третий раз в жизни?

Она, всхлипнув, громко икнула и стала машинально потирать те места на руках, где под рукавами одежды прятались сиреневые пятна гематом и следы от игл."

"– Мне… мне нечего сказать вам. Тем более что вы и сами уже все видели.

Она обняла себя руками и съежилась, словно от холода: ее знобило – зубы начали выбивать мелкую дробь…

– Я мог бы помочь вам, – осторожно проговорил Корнилов, не имея ни малейшего представления о том, какая реакция может последовать у Людмилы после этих слов, – но мне важно, чтобы вы сами этого захотели. Вы еще молоды и можете снова стать счастливой.

Он боялся произносить вслух избитые клише увещеваний, чтобы вразумить эту и без того умную, но забредшую в тупик женщину, которая ему нравилась и которой он искренне хотел помочь.

– Спасибо вам, вот уж не ожидала.