Саван для блудниц

Мужчина поднялся и теперь говорил ей что-то, но она из-за шума в ушах не могла его услышать.

– Извините, но ваш отец должен был предупредить вас… – Мужчина отвернулся, чтобы не смущать ее, голую, всю в капельках воды, зефирно-розовую и блестящую от чистоты и влаги.

– Я сейчас оденусь. – Она вернулась в ванную за халатом, закуталась в него и снова вошла в комнату, села в глубокое кресло рядом с гостем, скромно повернувшимся к ней спиной, и сказала, с трудом преодолевая тошноту и головокружение: – Как вас зовут? Вы ведь папин друг детства?

– Да, а зовут меня Игорь, можно без отчества. Сперанский.

– А где папа? Да повернитесь же вы, на самом деле! Я уже одета…

Он повернулся, и Тамара, увидев совсем близко от себя его синие глаза, проникающие до самого дна ее женской сущности, обмерла от охватившей все тело истомы. Это не было похоже на ощущения, которые вызывал в ней даже Льдов своим появлением или звучанием своего голоса. Тяжелая и душная волна, свернувшись в горячий, почти огненный тугой клубок, застряла в горле и тотчас растеклась в груди, сродни жаркому чувству детской, щенячьей радости от предвкушения чего-то необыкновенного, от чего может зависеть вся дальнейшая жизнь. Такое бывает, когда переезжаешь на новую квартиру и оказываешься в комнате, где тебе предстоит жить долгие годы, и эта комната кажется тебе невероятно большой и светлой, полной смутных видений будущих радостей и праздников…"

"Примерно такое же чувство она испытывала, глядя на этого большого и взрослого человека, так непохожего на тех полумальчиков-полумужчин, с которыми она проводила время, сознательно опускаясь с ними все ниже и ниже, скользя по опасной тропинке вниз, кубарем скатываясь в хлябь животных удовольствий, на самое дно физиологических конвульсий, не имеющих ничего общего с прежними девичьими мечтами о сладком трепете невинных поцелуев…

Она уже не помнила, когда и как стерлась та грань, та яркая, будто от фломастера, полоска между дозволенным и недозволенным, которую специально для нее провели взрослые, слишком давно это было, да и та ли рука держала этот самый фломастер… Мама сама упорхнула – только и видели ее распушенный пестрый и блестящий хвост. А папа мирно и тихо жил за своей чертой, в своем мирке, пахнувшем горячим какао и гренками, которые ему готовила его Машенька (он сам рассказал ей об этом однажды, когда сильно выпил) и где тоже не было места Томочке.