Пиранья. Жизнь длиннее смерти

В реальной жизни работа эта тяжелая, опасная, если добавить, что испокон веков наши люди погружались без всяких аквалангов… Понимаете, должно быть? Вы специалист…

– Понимаю, – кивнул Мазур.

– Передайте вашим, пожалуйста, еще вот что… – сказал Асади. – По этим материалам следует говорить не только с Касемом или со мной. Это не прихоть – обстоятельства требуют… Так и передайте.

– Непременно, – сказал Мазур.

Но он хорошо понимал, что Асади ни за что не признается – это их собственный позор, как генерал Кумышев – позор исключительно советский…

Асади посмотрел на него, отвел глаза, опять посмотрел с непонятным выражением, он то ли был удручен, то ли откровенно колебался, и Мазур ощутил тягостное предчувствие: что-то здесь было не так, и речь шла уже не о снабжавших Джараба оружием оборотнях…

– Мне бы страшно хотелось, чтобы этого разговора не было, – сказал Асади с видом человека, на что-то наконец решившегося. – Я вас очень уважаю, товарищ Мазур, республика вам благодарна за ваши самоотверженные усилия, вы настоящий друг, храбрый офицер… Поверьте, мне искренне больно, что придется этот разговор вести, но еще подлее было бы оставить вас в неведении… В конце концов, и для вас все это чревато… Нужно что-то делать, искать выход… Неофициальнейшим образом, клянусь вам…

– Говорите, – сказал Мазур, уже твердо зная, что случилось нечто сквернейшее – но не понимая, что.

– Вы лучше сами посмотрите, – сказал Асади. – А я пока побуду в коридоре…

Он неловко сунул Мазуру в руку толстый конверт, поднялся и почти выскочил из бункера, попытался притворить за собой дверь как можно деликатнее, но она все равно лязгнула, словно несмазанный, затянутый ржавчиной винтовочный затвор.

Запустив пальцы в белый незапечатанный конверт, Мазур вытянул толстую пачку фотографий. Хватило одного взгляда на верхнюю, чтобы кровь бросилась в лицо.

Очаровательная супруга, Анна свет Николаевна, соизволила сняться так, как частенько снимаются офицерские невесты – китель наброшен на плечи, фуражка набекрень, совершенно не по уставу. Вот только ничего на ней более не имелось, кроме этого кителя, и он был не советский, а эль-бахлакский, с перекрещенными полковничьими жезлами на погонах и летными птичками на лацканах, и фуражка была эль-бахлакская, опять-таки с разлапистой авиационной эмблемой кроме кокарды.

На другой фотографии она стояла совершенно голая, подбоченившись, улыбаясь в объектив безмятежно и кокетливо. На третьей – лежала на темно-вишневом покрывале, вроде бы бархатном, закинув руку за голову, а другую томно свесив с широкого дивана, уставясь в потолок с совершенно невинным выражением лица, будто и представления не имела, что ее сейчас снимают.