Дивергент

Я смотрю на свое отражение в маленьком зеркале на задней стене и вижу незнакомку. У нее такие же светлые волосы и узкое лицо, как у меня, но на этом сходство заканчивается. У меня нет заплывшего глаза, разбитой губы и синяков на челюсти. Я не белая, как бумага. Она не может быть мной, хотя и повторяет мои движения.

Когда Кристина возвращается, держа в каждой руке по маффину, я сижу на краю кровати и смотрю на ботинки у себя на ногах. Придется наклониться, чтобы завязать шнурки. Будет больно.

Но Кристина просто передает мне маффин и приседает на корточки, чтобы завязать мне ботинки. Моя грудь переполняется благодарностью, жаркой и немного болезненной. Возможно, в каждом есть капелька альтруиста, даже если он об этом не знает.

Ладно, в каждом, кроме Питера.

– Спасибо, – говорю я.

– Ну, мы бы ни за что не успели вовремя, если бы тебе пришлось завязывать шнурки самой, – отвечает она. – Пойдем. Ты ведь можешь есть на ходу?

Мы быстро идем к Яме. Мне попался банановый маффин с грецкими орехами. Мать однажды испекла такие для бесфракционников, но мне не довелось даже попробовать. Я была уже слишком большой, чтобы мне потакать. В груди колет, как всякий раз при мысли о матери, но я не обращаю внимания и наполовину иду, наполовину бегу за Кристиной, которая забывает, что ее ноги длиннее моих.

Мы поднимаемся из Ямы в стеклянное здание и бежим к выходу. Каждый шаг пронзает грудь болью, но я терплю. Мы подбегаем к самому поезду; он оглушительно гудит.

– Что вас так задержало? – спрашивает Уилл, перекрикивая гудок.

– Коротышка за ночь превратилась в старушку, – отвечает Кристина.

– Ой, заткнись, – говорю я, причем лишь отчасти в шутку.

Четыре стоит перед нашей группой, так близко к рельсам, что еще дюйм, и поезд отрезал бы ему нос. Он отходит в сторону, чтобы пропустить нескольких ребят вперед. Уилл забирается в вагон не без труда: плюхается на живот и только потом затаскивает ноги. Четыре хватается за ручку на стенке вагона и ловко подтягивается, как будто ему не приходится управлять больше чем шестью футами тела.

Я, морщась, бегу рядом с вагоном, затем стискиваю зубы и хватаюсь за ручку сбоку. Будет больно.

Ал хватает меня под мышки и легко поднимает в вагон. Боль пронзает мой бок, но всего на секунду. Я вижу за спиной Ала Питера, и мои щеки вспыхивают. Ал хотел мне помочь, так что я ему улыбаюсь, но лучше бы люди поменьше хотели мне помогать. Можно подумать, у Питера не хватает оружия.

– Как ты, нормально? – с фальшивым участием спрашивает Питер; уголки его губ опущены, выгнутые брови сведены. – Или чувствуешь себя немного… черствой?

Он смеется над собственной шуткой, и Молли и Дрю присоединяются к нему. Молли смеется некрасиво, вся трясется и фыркает, а Дрю – тихо, и кажется, будто он корчится от боли.