Дивергент

В Альтруизме на моей памяти никто не совершал самоубийства, но мнение фракции по данному вопросу однозначно: самоубийство – эгоистический поступок. Поистине бескорыстный человек не думает о себе достаточно много, чтобы желать смерти. Никто не произнес бы этого вслух, случись подобное, но все подумали бы именно так.

– А ну-ка, тихо! – кричит Эрик.

Раздается звон чего-то вроде гонга, и вопли постепенно затихают, хотя шепотки не прекращаются.

– Спасибо, – произносит Эрик. – Как вам известно, мы собрались здесь, потому что Альберт, неофит, спрыгнул в пропасть прошлой ночью.

Шепотки тоже замирают, остается только рев воды на дне пропасти.

– Мы не знаем почему, – продолжает Эрик, – и было бы легко оплакать утрату сегодняшним вечером. Но мы не избирали легкую жизнь, когда вступали в Лихость. И истина в том…

Эрик улыбается. Если бы я его не знала, то сочла бы улыбку искренней. Но я знаю его.

– Истина в том, что Альберт сейчас исследует туманное, неведомое место. Он прыгнул в бурный поток, чтобы попасть туда. Кому из нас достанет смелости ступить во тьму, не зная, что лежит за ней? Альберт еще не стал членом фракции, но можно не сомневаться: он был среди храбрейших из нас!

Из середины толпы взвиваются крики и возгласы. Лихачи одобрительно восклицают на разные лады высокими и низкими, звонкими и глубокими голосами. Их рев подражает реву потока. Кристина забирает фляжку у Юрайи и пьет. Уилл обнимает ее за плечи и притягивает к себе. Голоса наполняют мои уши.

– Мы прославим его сегодня и будем помнить вечно! – вопит Эрик.

Кто-то протягивает ему темную бутылку, и он воздевает ее к небу.

– За Альберта Отважного!

– За Альберта! – ревет толпа.

Вокруг меня поднимаются руки, и лихачи речитативом повторяют его имя.

– Альберт! Аль-берт! Аль-берт!"

"Они твердят его имя, пока оно не утрачивает всякое сходство с именем и становится похожим на примитивный клич древнего племени.

Я отворачиваюсь от перил. Мои силы на исходе.

Не знаю, куда я иду. Наверное, никуда, просто подальше отсюда. Я бреду по темному коридору. Питьевой фонтанчик в его глубине купается в голубоватом мерцании лампы на потолке.

Я качаю головой. Отважный? Отвагой было бы признать свою слабость и покинуть Лихость, несмотря на позор. Гордость – вот что погубило Ала, и этот порок гнездится в сердце каждого лихача. В моем тоже.

– Трис.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Четыре стоит в круге голубоватого света, отчего у него жутковатый вид с провалами глазниц и тенями под скулами.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я. – Разве ты не должен сейчас отдавать дань уважения?

Слова отвратительны на вкус, я как будто выплевываю их.

– А ты? – парирует он.

Он шагает ко мне, и я снова вижу его глаза. Они кажутся черными в этом свете.