Дива

Сон уносит его душу в рай, где сытно, тепло и никаких земных забот. Зверь же выходит на кор­мёжку голодный, у него в голове одна мысль — поесть, все другие отступают. Вот так жадность не даёт удачи человеку и гонит зверя под выстрел. Поэтому умные нивхи в засидке возле привады или спали, или прикидывались спящими и мечтали, что они счастливы, что у них в ледя­ной яме и так много мяса, а в чуме красивая жена и мно­го забавных, любящих папу детишек. Голодный зверь ду­мал: сытый человек сидит, не тронет, и выходил.

У Зарубина чум в Москве был, даже ледяная яма существовала вроде морозильной камеры, где полно мяса и рыбы — жены и детей не было. А не женился он по той же причине, что и голодный, жадный охот­ник: увидит дичь, прицелится уж было, но глядь, а есть крупнее, жирнее, слаще. Только возьмёт её на мушку — бах! — и промахнулся от спешки! И первая улетела, и вто­рая. Обилие дичи в угодьях — это великий искус и реаль­ная возможность остаться голодным. Голод же порождает жадность, и так всё идёт уже не по первому кругу. Это у нивхов всё просто: отец с сына спустит штаны, посмо­трит, оброс ли шерстью, пойдёт в соседнее стойбище и приведёт девицу — вот тебе жена, люби. И тот любит! Да так, что всю жизнь не оторвать..."

"Зарубин сидел на лабазе и дремал, даже засыпал на несколько минут: волчья шкура наполняла тело те­плом и спокойствием. Погрузиться же в долгий сон не удавалось, не позволяли комары, звенящие по-летне­му назойливо и жалящие до сильнейшего зуда. Он давил насекомых, чесался, полусонно осматривал поле, прини­мая шорох крови в ушах за движение — какие уж тут ро­мантические сны про райские кущи? Невидимое солнце наконец-то село, гнус опал, однако Зарубин взбодрился, ибо в лесу раздался отчётливый треск: зверь был на под­ходе. Потом стрекотнула сойка и послышался поросячий визг: шла матка с детёнышами. И в это же время с другой стороны площадки чёрным шаром выкатился медведь — движение зверя началось. Зарубин посмотрел в оптику на косолапого, а тот в свою очередь приподнялся на дыбки и выслушивал треск свиньи в кустах. Молодой и оголодавший, он несколько раз хапнул овса, почавкал, по­сле чего насторожился и решил не рисковать — сбежал с поля! В это время, как остроносая греческая галера, выплыла крупная свинья с выводком — и сразу на не- потравленную середину площадки: дескать, я кормящая мать, мне положено брать лучшие куски.

Пока кабаны жрали горох, начало смеркаться, потя­нуло зимним холодком и даже снегом запахло. Зарубин хотел надеть куртку, всунул одну руку в рукав, и в этот миг на опушке леса, рядом с лабазом затрещало так, что непроизвольный мороз пробежал по спине. Шёл истин­ный хозяин площадки! Свинью с мелочью сдуло с поля, только хвосты и уши мелькнули в высоком овсе.