Дива

От предложения отказаться от охоты с принцессой? От его кичливого нрава, глупой самоуве­ренности? Или от того, что ему теперь известно укромное место в урочище за Дорийской марью, где ночует Дива Никитична, но он не может сейчас туда поехать?

Губернаторский лабаз, который пытался своротить снежный человек, был отремонтирован капитально, даже новую лестницу привезли и крышу покрыли старой, от­лежавшейся берестой. Однако начинка была мужской, аскетичной, не для соблазнения принцесс. Недоеден­ный поднялся вместе с Зарубиным, и видно было по по­ведению: ещё переживал случившееся нападение йети, а по другой версии — вдовы председателя. Овёс был из­рядно побит зверем, наискосок, от дальней стороны поля, виднелась широченная тропа, будто стадо проломилось, а в пяти метрах от засидки вообще было выкатанное пят­но с полсотки.

— Туда меня и зашвырнул, — шёпотом подтвердил охотовед. — Вот тебе и кукла...

Зарубин вспомнил про Деда Мороза, шныряющего по подкормочным площадкам, хотел рассказать, но Ко­стыль оставил рацию, без всяких напутственных слов почти бесшумно спустился на землю и так же ушёл к ма­шине. И в этом проявилось его искреннее отношение к столичному начальствующему гостю — точно такая же ненависть. Причём одинаково беспричинная, сразу за всё: что он, вологодский молочник, вырвался из небытия и те­перь восседает в Госохотконтроле, там, где мечтал воссе­дать Недоеденный. Что ему, Зарубину, отдали принцессу на охоту, а он, Костыль, вынужден платить отступные — сдать в наём избушку со вдовой. К которой, по всей веро­ятности, любвеобильный охотовед сам неравнодушен...

Понять его оскорблённость было можно, простить меркантильность — нет!

Зарубин уже почти разобрался в своих и чужих чув­ствах, расставил все знаки и несколько успокоился, чётко определившись, что от принцессы не откажется. В этот день появилось солнце, но вечер был знобкий, со сту­дёным ветерком, поэтому он надел волчью безрукавку, устроился на удобном сиденье со спинкой и, не выспав­шийся, стал дремать. По свидетельству егерей, кабан вы­ходил на кормёжку в разное время, чаще в лёгких сумер­ках после заката, и поскольку был не пуган, то кругов не нарезал, вылетал галопом и начинал драть горох с ов­сом. Зарубин ничуть не боялся уснуть: не раз бывало, что он просыпался, обнаруживал зверя на площадке, стрелял и был с трофеем. Нивхи вообще утверждали, что спящего человека зверь не чует и не слышит, особенно хищники, поскольку они больше реагируют на мысли, на думы че­ловека, чем на запахи и звуки. Охотник сидит в засидке и думает: сейчас выйдет медведь, и я его убью! Чем доль­ше сидит, тем громче думает, так что на весь лес чутко­му третьему уху зверя слышно. А спящий пребывает со­всем в другом мире.