Дитя клевера

Кажется, благоприятный момент для судьбоносного разговора безвозвратно упущен.

Симон задумался."

"– Конечно! Как можно не любить сад? Но, к сожалению, так сложилась жизнь, что я нигде не задерживался подолгу. А потому у меня попросту не было возможности полноценно заниматься садоводством: сажать растение, наблюдать за тем, как оно растет и развивается. А сейчас у себя в миссии мы разбили огород, выращиваем все то, что можно употреблять в еду. И практично, и экономично… А на остальное нет ни времени, ни места, к слову говоря. Так что я даже не мечтаю о такой роскоши, как разведение цветов.

– А для меня мой сад – это самая большая радость. Можно сказать, кусочек рая здесь, на земле… мой оазис…

Симон молча кивнул в знак согласия. Он взглянул на старика и вдруг понял, что напрасно явился к нему из прошлого. Напрасно ради собственного любопытства вознамерился потревожить мир и покой этого одинокого человека, нарушить хрупкое равновесие его земного существования, которое он ныне делит с любящей его Пейшенс и горделивой Миссис Харрисон, очередной представительницей павлиньего царства.

Симон поднялся со ступенек, стряхивая пыль со своих брюк.

– Что ж, мне пора! Я ведь действительно заглянул только для того, чтобы лично засвидетельствовать вам свое почтение. Не смею более занимать ваше время. Рад был познакомиться с вами, сэр!

Майор тоже встал и протянул руку для рукопожатия. Симон осторожно пожал его руку. Он мельком взглянул на запястья. Точь-в-точь, как и положено у отца и сына. Одна кровь!

– Пожалуйста, впредь обращайтесь ко мне просто Сол. Это короче. Кстати, Соломон означает вестник мира.

– Но правильно ли это будет? Вы ведь старше меня! – нерешительно улыбнулся Симон. – А Соломон – это очень красиво.

Ни отец, ни сын и понятия не имели о том, что если бы не слезы, душившие в тот момент Дот и мешавшие ей говорить громко и четко, если бы не враждебное безразличие монахини ко всему, что связано с появлением очередного младенца на свет, они оба носили бы одинаковое имя – Соломон.

Сол взглянул прямо в лицо священнику, все еще не выпуская его руки из своей. Вот она, та самая секунда, которая может круто изменить жизни их обоих. Он положил сверху свою вторую руку, сжав ладонью руку священника. А потом произнес медленно, четко выговаривая каждое слово, и слезы градом хлынули из его глаз:

– Боже мой, Боже! У тебя же ее глаза, сынок!"