Дитё. Князь

Руки были связаны за спиной, быстро самому развязаться не получится, однако рядом валялся мужичок, который за мной наблюдал с интересом. Враг моего врага – мой друг. Покосившись на возничего, который на нас особо и не смотрел, я повернулся к мужичку спиной и, дотянувшись пальцами до его рта, вырвал кляп, после чего сунул под нос связанные руки, чтобы он смог зубами попробовать развязать мне верёвки.

Тот возился на удивление долго, слюнявя мне руки и веревку. Один раз возничий обернулся, мельком посмотрев на нас. Мы замерли, успев отодвинуться друг от друга, поэтому он вернулся к управлению лошадью. Мы же продолжили благое дело.

Почувствовав, что верёвки начали ослабевать, я зашевелил руками и освободил одну руку. Но тут внезапно обернулся возница и, зло оскалившись, схватил лежавшую рядом узловатую дубинку и успел ударить меня по голове, прежде чем я откатился в сторону. В очередной раз я потерял сознание. В этот раз, похоже, надолго – первый удар тоже не прошёл бесследно.

Мерзко и зло свистел кнут, и раздвоенный кончик с хлюпаньем врезался в мою спину, где уже не было живого места. Я не орал – трудно это делать со вставленной в рот деревяшкой – только с ненавистью мычал, шумно дыша. А ещё кто-то удивляется, что Посредники становятся злодеями. Я после этого стану сверхзлодеем.

Мой счёт к местному владетелю вырос многократно. Вырежу всех, кто живёт в его поместье, всех, кто наблюдал за экзекуцией невиновного – все они умрут. Умрут, без сомнения, но тут главное – выжить. Я сделаю все, чтобы выжить, при возможности бежать и вернуться.

Наконец кнут опустился на мою многострадальную спину в последний, двадцатый раз, и Авдей, сматывающий его, удивлённо смотрел на меня: я до сих пор был в сознании. Тряхнув головой, отчего подсохшее свиное дерьмо, которым в меня кидались местные детишки, отвалилось и упало, я зло посмотрел на него.

Дальше меня оставили под испепеляющим солнцем, только одна дородная женщина с брезгливо поджатыми губами поила меня. Эта тварь, прежде чем вливать мне воду в рот, демонстративно в неё плевала.

Ночь принесла некоторое облегчение, прохлада остудила раскалённую спину, которая буквально горела. Никто не лечил её, даже не прикрыл от солнца, я так и висел привязанным веревками к столбу.

Когда меня стегали кнутом, я дергался туда-сюда, пытаясь вырваться, и веревки до боли врезались в кожу, повреждая её. Теперь у меня на кистях были кровоточащие ссадины. Я не скажу, что верёвки сильно ослабли, но вот та, что была на левой руке… Посмотрев на постройки и сам каменный дом уснувшего поместья, я продолжил шевелить руками, стараясь не издавать ни звука. Наконец на левой руке верёвки стали скользкими от крови. Вытянув пальцы, отчего кисть стала чуть тоньше, я потянул руку.