Империй. Люструм. Диктатор

Сенаторы один за другим вставали, чтобы восславить Цезаря, Цицерон послушно сделал это среди прочих, и в конце концов осталось вызвать одного Катона.

— Граждане, — сказал тот, — вы все опять лишились рассудка. По подсчету самого Цезаря, он перебил четыреста тысяч человек, женщин и детей — людей, с которыми мы не были в ссоре, с которыми мы не воевали — во время похода, не одобренного ни сенатом, ни римским народом. Я хочу внести два встречных предложения: во-первых, мы должны не устраивать празднества, а принести жертвы богам, чтобы те не обрушили свой гнев на Рим и наше войско из-за глупости и безумия Цезаря; а во-вторых, Цезарь, показавший себя преступником, должен быть передан германским племенам, дабы те решили его судьбу.

Крики ярости, которыми встретили эту речь, были похожи на вопли боли:

— Предатель!

— Галлолюб!

— Германец!

Несколько сенаторов вскочили и начали толкать Катона туда-сюда, отчего он споткнулся и шагнул назад. Но, будучи сильным и жилистым, он сумел восстановить равновесие и продолжал стоять на прежнем месте, свирепо глядя на остальных орлиным взором.

Кто-то предложил, чтобы ликторы немедленно забрали Катона в тюрьму и держали там до тех пор, пока он не извинится. Однако Помпей был слишком проницателен, чтобы позволить сделать его мучеником.

— Катон своими словами навредил себе больше, чем может навредить ему любое наказание, — объявил он. — Дайте ему уйти. Это не такое уж важное дело. Для римского народа он навечно будет проклят за свои предательские речи.

Я тоже чувствовал, что Катон нанес себе огромный урон в глазах всех умеренных и здравомыслящих, о чем и сказал Цицерону, когда мы шли домой. Учитывая его новообретенную близость с Цезарем, я ожидал, что он согласится со мной, но, к моему удивлению, он покачал головой:

— Нет, ты совсем не прав. Катон — пророк. Он выкладывает правду с откровенностью ребенка или безумца. Рим пожалеет о том дне, когда связал свою судьбу с Цезарем. И я тоже пожалею.

Я не притязаю на то, чтобы считаться философом, но заметил вот что: всякий раз, когда кажется, что нечто достигло высшей точки, можно быть уверенным — оно уже начало разрушаться.

Так было и с триумвиратом. Он возвышался над государством, как гранитная глыба. Однако в нем имелись слабые места, никем не замечаемые, обнаружившиеся лишь со временем. Главную опасность представляло непомерное честолюбие Красса.

Многие годы он был известен как богатейший в Риме человек, чье состояние равнялось примерно восьми тысячам талантов, или почти двумстам миллионам сестерциев. Но позже это стало казаться едва ли не ничтожной суммой по сравнению с богатствами Помпея и Цезаря, выкачивавших ценности из целых стран.