Империй. Люструм. Диктатор

Но я спрашиваю тебя, Клодия: если какая-нибудь незамужняя женщина откроет свой дом для страстных вожделений любого мужчины и у всех на глазах станет вести распутную жизнь, если она привыкнет посещать пиры совершенно посторонних для нее мужчин, если она так будет поступать в Риме, в загородных садах, среди хорошо знакомой нам сутолоки Бай, если это будет проявляться также в объятиях и поцелуях, в пребывании на морском берегу, в участии в морских прогулках и пирах, так что она будет казаться — не говорю уже «распутницей», но даже распутницей наглой и бесстыдной, то что думать о каком-нибудь молодом человеке, если он когда-нибудь проведет время вместе с ней? Что он блудник или любовник? Что он хотел посягнуть на целомудрие или же удовлетворить свое желание? Все обвинение исходит из враждебного, из опозоренного, из жестокого, из преступного, из развратного дома. Его измыслила безрассудная, наглая, обозлившаяся женщина. Судьи, не допускайте, чтобы Марк Целий женской похоти был выдан головой. Если вы сохраните его для нас, для его родных, для государства, он будет навсегда благодарен, предан, обязан вам и вашим детям, а от всех его неустанных трудов именно вы, судьи, будете получать в течение многих лет обильные плоды.

На том все и кончилось.

Еще минуту Цицерон стоял, протянув одну руку к присяжным, а другую — к Руфу.

Воцарилась тишина. А потом из-под форума будто поднялась громадная подземная сила, и мгновение спустя воздух задрожал от топота тысяч пар ног и одобрительного рева толпы. Кое-кто начал показывать на Клодию и кричать, многократно повторяя одно и то же слово:

— Шлюха! Шлюха! Шлюха!

Очень быстро распев подхватили все вокруг нас, в воздухе замелькали руки, указывавшие на обвинительницу.

— Шлюха! Шлюха! Шлюха!

Клодия озадаченно и недоверчиво смотрела на это море ненависти. Она как будто не заметила, что ее брат пересек площадку и встал рядом с нею; но когда он схватил ее за локоть, это словно вырвало ее из оцепенения. Взглянув на него, она позволила, после ласковых уговоров, увести себя с возвышения, с глаз людских, во тьму безвестности, из которой, верьте мне, не показывалась до конца своих дней.

Так Цицерон отомстил Клодии и вновь стал тем, к кому прислушивались в Риме больше всего. Вряд ли стоит добавлять, что Руфа оправдали и что ненависть Клодия к моему хозяину удвоилась.

— Однажды, — прошипел он, — ты услышишь звук за своей спиной — и, когда обернешься, я буду там, обещаю!

Цицерон засмеялся над этой грубой угрозой, зная, что он слишком популярен и Клодий не осмелится на него напасть — по крайней мере, сейчас. Теренция же, порицая безвкусные шутки Цицерона и ужасаясь разнузданности толпы, была тем не менее довольна тем, что ее ненавистница до предела унижена в глазах всех римлян.