Империй. Люструм. Диктатор

Когда осколки убрали, Цицерон счел, что ему необходим свежий воздух. Аттик приказал рабу отпереть двери, и мы вышли из его библиотеки на узкую террасу. Внизу, в долине, простирался город — темный из-за запретного часа, похожий на призрак. Только освещенный фонарями храм Луны на склоне Палатинского холма был виден хорошо. Казалось, он висит в ночи, как большой белый корабль, прибывший со звезд, чтобы наблюдать за нами. Мы облокотились на перила и попытались разглядеть знакомые очертания зданий.

— Интересно, что люди будут думать о нас через тысячу лет? Может быть, Цезарь прав — эту республику надо разрушить и построить заново? — Цицерон задавал вопросы скорее самому себе, чем нам. — Знаете, мне перестали нравиться эти патриции так же, как не нравится плебс. Они ведь не могут оправдать свое поведение бедностью или необразованностью. — Через несколько минут он продолжил: — У нас так много всего — искусство и наука, законы, деньги, рабы, красота Италии, колонии по всему миру; что за побуждения постоянно заставляют нас гадить в собственном гнезде?

Я тщательно записал обе его мысли.

В ту ночь я очень плохо спал в своей комнатенке, рядом со спальней Цицерона. Шум шагов и шепот легионеров, обходивших сад, проникали в мои сны. Вечерняя встреча с Лукуллом навеяла воспоминания об Агате, и мне приснилась ужасная сцена: я спрашиваю Лукулла о ней, а он отвечает, что не знает, о ком я говорю, но все его рабы в Мизене умерли. Когда я, измученный, проснулся, в окно смотрел серый рассвет, и я ощущал такую усталость, будто на моей груди всю ночь лежал громадный камень. Я заглянул в комнату Цицерона, но его кровать была пуста. Я нашел его неподвижно сидящим в библиотеке, с закрытыми ставнями и маленькой лампой, зажженной у кресла. Хозяин спросил, рассвело ли уже, так как хотел пойти домой и переговорить с Теренцией.

Вскоре после этого мы отправились к дому Цицерона, сопровождаемые новым отрядом телохранителей, на этот раз под предводительством Клавдия. После начала горестных событий печально известный развратник постоянно вызывался сопровождать консула, и эта выставляемая напоказ преданность, вместе с блестящей защитой Цицерона на процессе Мурены, сильно укрепила их отношения. Думаю, Клавдия привлекала возможность научиться ведению государственных дел у знатока — на следующий год он намеревался избираться в сенат, — а Цицерону нравилась его юношеская нескромность. Так или иначе, хотя я не любил Клавдия, в тот день я был рад его обществу, зная, что Клавдий поднимет консулу настроение последними сплетнями. И действительно, он сразу же начал свой рассказ:

— Ты слышал, что Мурена опять женится?

— Правда? — удивился Цицерон. — И на ком же?

— На Семпронии.

— А разве она не в браке?

— Она разводится.