Империй. Люструм. Диктатор

А то, как я справлялся с опасностью в течение этого года, показывает, что в таких делах я обычно бываю прав.

Его посетители замолчали. Цицерон стал первым человеком в Риме. Его влияние достигло высшей точки. Теперь никто не смел противоречить ему, даже Лукулл. Наконец Пизон спросил:

— А что же будет с заговорщиками?

— Это должен решить сенат, а не я.

— Но они станут ждать знака от тебя.

— Ну что же, они зря потеряют время. О боги! Разве я недостаточно сделал?! — закричал вдруг Цицерон. — Я раскрыл заговор. Я не дал Катилине стать консулом. Я изгнал его из Рима. Я не позволил сжечь город и уничтожить нас в наших собственных домах. Я отдал пленников под надзор сенаторов. И я должен еще взять на себя позор, связанный с их убийством? Граждане, вам самим пора что-нибудь сделать!

— А что, по-твоему, нам нужно сделать? — спросил Торкват.

— Встаньте завтра в сенате и прямо скажите, как, по-вашему, надо поступить с задержанными. Подайте знак другим сенаторам. Не ждите, что я буду и дальше тащить эту ношу в одиночку. Я вызову вас по одному. Выскажите свое пожелание — полагаю, это смертная казнь, — но ясно и громко, чтобы, представ перед народом, я мог бы сказать, что являюсь орудием сената, а не диктатором.

— Можешь на нас положиться, — заверил его Катул, оглядывая остальных. — Но в отношении Цезаря ты не прав. У нас никогда не будет лучшей возможности остановить его. Умоляю тебя, подумай над этим.

После того как они ушли, пришлось заняться малоприятными делами. Если сенат проголосует за смертную казнь, возникнут вопросы: когда будут казнены приговоренные, каким образом, где и кем? Ведь раньше такого не было. На вопрос «когда» ответ был простой — немедленно после оглашения приговора, чтобы пресечь попытки отбить пленников. «Кем» — тоже было понятно: городским палачом, это еще раз покажет, что приговоренные — обычные уголовные преступники. На вопросы «где» и «как» ответить было труднее. Сбрасывать их с Тарпейской скалы[62] не стоило — это могло вызвать волнения. Цицерон переговорил с начальником своих государственных телохранителей, ликтором-проксимой, и тот сказал, что лучшее место — камера казней под Карцером: ее легче всего защитить в случае нападения, а кроме того, она находится совсем рядом с храмом Конкордии. Помещение было слишком маленьким и темным, чтобы рубить головы, поэтому приговоренных постановили задушить. Ликтор пошел предупредить палача и его помощников."

"Я видел, что эти обсуждения не нравятся Цицерону. Он отказался от еды, сказав, что у него нет аппетита. Хозяин согласился только выпить немного вина Аттика, которое принесли в прекрасных бокалах из неаполитанского стекла. Руки его так дрожали, что он уронил бокал на мозаичный пол, и тот разлетелся вдребезги.