Империй. Люструм. Диктатор

Единственным выходом был созыв заседания сената. Квинт и Аттик немедленно возразили — мол, они не могут обеспечить безопасность Цицерона. Тот поразмыслил и предложил весьма разумный выход: перенести сенатские скамьи через форум, в храм Юпитера-защитника. Выгода была двойной. Во-первых, храм располагался ниже по холму, и его легче было защитить от сторонников Катилины. Во-вторых, это имело большое символическое значение. По преданию, храм посвятил Юпитеру сам Ромул на решающем отрезке войны с сабинянами. Именно на этом месте Рим собрал все свои силы, когда ему в первый раз угрожала опасность, и здесь же он соберет их во время нынешней опасности, под предводительством нового Ромула.

К тому времени, как Цицерон, окруженный телохранителями и ликторами, отправился к храму, над городом повис ужас, который, казалось, можно было потрогать руками. Улицы были мертвы. Люди не рукоплескали и не кричали — все попрятались по домам. В окнах виднелись бледные лица, молча провожавшие консула взглядом."

"Когда мы подошли к храму, то увидели, что он окружен всадниками — включая довольно пожилых — с пиками и мечами в руках. Внутри было несколько сотен сенаторов, разбившихся на кучки. Они расступились, давая нам пройти. Некоторые похлопывали Цицерона по спине и желали ему всего самого хорошего.

Цицерон закивал в знак признательности, быстро выслушал авгуров, а затем в сопровождении ликторов направился в храм. Я еще никогда не был внутри и поразился увиденному. Столетние стены были сверху донизу покрыты знаками былых военных побед молодой республики — окровавленные штандарты, пробитые доспехи, носы кораблей, орлы легионов и статуя Сципиона Африканского во весь рост, раскрашенная столь искусно, что он, казалось, стоял среди нас. Я был одним из последних в свите Цицерона, сенаторы следовали за мной, и так как я с головой ушел в изучение этих предметов, то, видимо, слегка отстал. Лишь у самого помоста я смущенно осознал, что в храме раздаются только звуки моих шагов. Сенат безмолвствовал.

Цицерон как раз доставал свиток папируса и оглянулся, желая узнать, что происходит. Лицо его изменилось от потрясения. Я тоже повернулся и увидел, как Катилина спокойно усаживается на скамью. Чуть ли не все сенаторы стоя наблюдали за ним. Катилина уселся, и все, кто был рядом, стали отодвигаться от него, точно он болел проказой. Я никогда в жизни не видел такого всеобщего изъявления пристрастий. Даже Цезарь не подошел к нему. Катилина не обратил на это внимания и уселся, сложив руки на груди. Тишина затягивалась, пока наконец я не услышал за своей спиной спокойный голос Цицерона:

— Доколе же, Катилина, ты будешь злоупотреблять нашим терпением?[58]

Всю жизнь люди спрашивают меня о речи, произнесенной Цицероном в тот день.