Империй. Люструм. Диктатор

Теперь он постоянно ходил с «консульским видом»: вздернутый вверх и выпяченный вперед подбородок, решительно сжатые губы, взгляд, устремленный в невидимую другим сияющую точку на горизонте.

Гибрида протянул руку Катилине, но тот не заметил ее и пошел с возвышения, точно впал в полную отрешенность. Он потерпел крушение и стал банкротом. А еще через год или два его вышвырнут и из сената.

Я поискал глазами Цезаря и Красса, но они, по всей видимости, ушли с поля уже давно — еще до того, как Цицерон получил голоса последних центурий, необходимые ему для победы. Удалились и остальные аристократы. Они разошлись по домам сразу же, как только поняли, что опасность прихода к власти Катилины успешно устранена. Так поступает человек, который в силу обстоятельств вынужден выполнить неприятную обязанность — например, убить свою любимую охотничью собаку, внезапно взбесившуюся, — и после этого желает лишь одного: уединиться и поскорее избавиться от досадных воспоминаний.

Вот так Марк Туллий Цицерон в свои сорок два года получил высший империй республики, став самым молодым консулом в истории Рима. Еще удивительнее то, что центурии единогласно проголосовали за безродного «выскочку», за которым не стояли ни деньги, ни легионы. Такого не случалось ни до, ни после Цицерона.

Вернувшись с Марсова поля в свой скромный дом, Цицерон поблагодарил приверженцев за поддержку, выслушал поздравления от рабов и приказал перенести обеденные лежанки на крышу дома — как в тот день, когда он впервые сообщил нам, что собирается идти в консулы. О боги, как давно это было!

Мне была оказана честь быть приглашенным на это семейное пиршество. Цицерон объяснил своим друзьям и домочадцам, что он ни за что не добился бы успеха, если бы ему не помогал я. Слушая эти слова, я ощущал дрожь и думал: а вдруг именно сейчас хозяин сообщит о том, что дарует мне свободу и обещанный надел? Но нет, его мысли были далеки от этого, а я счел время неподходящим для разговора."

"Цицерон возлежал с Теренцией, Квинт — с Помпонией, а Туллия — рядом со своим женихом Фруги. Я же был рядом с Аттиком. Сейчас, будучи глубоким стариком, я уже не припомню, что мы ели и пили, но в моей памяти сохранились воспоминания о том, как мы обсуждали блистательную победу Цицерона, которой он был обязан римской знати.

— Скажи мне, Марк, — заговорил Аттик, чувства которого были раскрепощены обильными возлияниями, — как тебе удалось сделать их своими союзниками? Да, я знаю, что ты гений и владеешь искусством речи, как никто другой, но ведь эти люди ненавидят тебя! Для них ненавистны любой твой жест, слово, поступок.