Империй. Люструм. Диктатор

Но именно это оказалось крайне трудным из-за огромного любопытства, с которым вся Италия наблюдала за выборами. Голосование продолжалось, и стало понятно, что король подкупа Красс на сей раз не достиг своей цели. Цицерон всегда пользовался безусловной поддержкой всадников, сторонников Помпея и плебса, а теперь, когда Гортензий, Катул, Метелл, Исаврик и Лукулл обеспечили ему голоса избирателей, подвластных аристократам, он выигрывал чуть ли не в каждой центурии, становясь если не первым, то хотя бы вторым. Поэтому вскоре остался только один вопрос: кто станет его сотоварищем. В течение некоторого времени казалось, что этим человеком будет Катилина, но затем проголосовали шесть центурий, состоящие исключительно из аристократов — sex suffragia, — и они буквально всадили в Катилину нож.

Поскольку Марсово поле находилось за городской чертой, ничто не могло помешать Луцию Лукуллу и Квинту Метеллу принять участие в выборах, и их появление — в пурпурных солдатских плащах и военном одеянии — вызвало невиданное оживление. Но еще большим потрясением для всех стало известие о том, что они проголосовали за Цицерона в качестве первого консула и за Гибриду — в качестве второго. Вслед за ними появились Исаврик, старший Курион, Эмилий Альба, Клавдий Пульхр, Юний Сервилий — муж Сервилии, сестры Катона, старый Метелл Пий. Верховный понтифик был так стар, что уже не мог ходить самостоятельно, и его принесли на носилках. За ним следовал его приемный сын Сципион Назика.

Снова и снова оглашали итоги голосования центурий: Цицерон — первый, за ним — Гибрида, Цицерон — первый, за ним…

Когда голосовать явились Гортензий и Катул, все заметили, что они не смотрят в глаза Катилине, а после того как было объявлено, что их центурии тоже проголосовали за Цицерона и Гибриду, Катилина, должно быть, понял, что надеяться ему уже не на что. К этому времени за Цицерона проголосовали восемьдесят семь центурий, за Гибриду — тридцать пять, а Катилина получил голоса тридцати четырех центурий. Образно говоря, на его кандидатуре был поставлен крест. При этом, надо отдать ему должное, он вел себя вполне достойно. Я ожидал, что Катилина впадет в ярость, возможно, даже набросится на Цицерона и попытается убить его голыми руками. Однако он просто стоял, глядя на проходивших мимо избирателей, и его надежды на консульство умирали вместе с садящимся солнцем. Катилина не изменился в лице даже после того, как Фигул огласил окончательные итоги.

Мы вопили от восторга до тех пор, пока у нас не заболели глотки, сам же Цицерон выглядел довольно бесстрастным для человека, который только что достиг главной цели своей жизни, и мне это показалось странным.