Империй. Люструм. Диктатор

— Аристократы ни за что не станут на твою сторону, а в их распоряжении слишком много голосов.

— Да, они весьма влиятельны, — признал Цицерон, — но я опираюсь на поддержку Помпея.

Пизон согнулся от смеха.

— Что она тебе даст? — воскликнул он, отсмеявшись. — Во-первых, он сейчас находится на другом краю света, а во-вторых — разве ты еще не заметил? — кроме самого себя, Помпей никогда и никому не помогает. Знаешь, за кем бы я приглядывал, будь я на твоем месте?

— За Катилиной?

— Да, и за ним тоже. Но кого тебе следует опасаться особо, так это Антония Гибриды.

— Но ведь он глупец!

— Цицерон, ты меня разочаровываешь. Когда это глупость мешала участвовать в государственных делах? Попомни мое слово: знать поставит именно на Гибриду, а вы с Катилиной станете сражаться за должность второго консула. Что касается Помпея, то на его помощь можешь не рассчитывать.

Цицерон беззаботно улыбнулся, но слова Пизона, видимо, достигли цели. Лишь только снегопады прекратились, мы поспешили в Рим так быстро, как было возможно."

"Мы добрались до дома к середине января и с облегчением убедились в том, что все в порядке. Цицерон вновь стал усердным судебным защитником, а те, кто помогал ему на выборах, опять принялись собираться на еженедельные совещания под руководством Квинта. Нам, правда, не хватало молодого Целия, но его отсутствие более чем возмещалось появлениями Аттика, который, прожив двадцать лет в Греции, навсегда вернулся в Рим.

Об Аттике я хочу рассказать подробнее. До этого времени я лишь догадывался о том, какое важное место он занимал в жизни Цицерона, и, конечно, не мог предполагать, насколько полезен он окажется в будущем. И без того богатый, он незадолго до этого унаследовал чудесный дом на Квиринальском холме и в придачу — двадцать миллионов сестерциев. Все это оставил Аттику его дядя, Квинт Цецилий, один из самых свирепых и ненавистных римлянам ростовщиков. То, что Аттик сумел сохранить добрые отношения с этим старым нелюдимом, красноречиво говорит о его покладистости. Кто-то может решить, что с его стороны это было расчетливое подхалимство, и ошибется. Такова была жизненная философия Аттика — никогда и ни с кем не портить отношений. Он являлся верным последователем Эпикура, полагавшего, что «удовольствие есть начало и конец счастливой жизни». Должен заметить, что Аттик являлся эпикурейцем не в общепринятом — и ошибочном — смысле, подразумевающем лишь стремление к роскоши. Он постиг истинную суть эпикурейства, которую греки называли словом «атараксия»: невозмутимость и полное душевное спокойствие, рассматриваемое как источник блаженства.