Дикое поле

Не обращая внимания на град ударов кнутом, албанец тянул лошадей к себе, упираясь в землю ногами и напрягаясь так, что на лбу вздулись жилы. Еще миг, и одна из лошадей, не выдержав соревнования с гигантом, рухнула на бок.

Кондас ловко отбил удар палки, с которой бросился на него погонщик мулов, и так двинул его кулаком в лицо, что тот рухнул, задрав к небу окровавленную бороду. Подхватив палку, грек начал молотить ею, щедро раздавая удары. Рядом, зло ощерив зубы, дрался Жозеф, орудуя выхваченным из рук охранника копьем. Богумир нещадно колотил врагов рукоятью пистолета, а Тимофей умело и расчетливо пробивался к спрятавшимся под навес купцам

Снова пригодились уроки наставников, учивших без оружия, одними голыми руками, прорываться через двойное и тройное кольцо врагов. Конечно, при этом неизбежно доставалось несколько крепких тумаков, но там, где проходил боец, получивший выучку в монастыре отца Зосимы, противники валились на землю, как сжатые серпом колосья, без вскрика, слышался лишь хруст раздробленных крепким кулаком челюстей и сломанных ребер. Пользоваться оружием Головин не хотел — пока в этом не было нужды. Каждая из сторон действовала только кулаками, ногами и палками.

Краем глаза казак заметил, что Сарват стянул с козел охранника, вырвал кнут и охаживает возницу по бокам и спине, вкладывая в удары всю скопившуюся у него злость. Злата выскочила из повозки с побледневшим лицом и прижалась к стене караван-сарая.

Ага, вот и проклятые работорговцы! Мокрогубый попытался убежать, но Тимофей достал его ударом каблука между лопаток, и турок врезался лбом в столб навеса. Головин быстро обернулся к толстяку.

— Амман! Пощади! — тонко заверещал тот, но безжалостный кулак вбил крик в рот; купец захлебнулся кровью и рухнул между штабелями тюков с товаром.

Пнув толстяка ногой, Тимофей оглянулся. Побоище закончилось. Погонщики и охранники каравана расползались на карачках, пятная утоптанную землю двора каплями крови из разбитых носов. Несколько человек валялись, не имея сил подняться. Сарват, с припухшей от удара кнута щекой, уводил дрожащую Злату в комнату.

У Жозефа была рассечена губа и разодрана одежда. Богумиру поставили огромную шишку на лбу и до крови распороли руку от запястья до локтя. Только Кондас и Головин отделались ссадинами на костяшках пальцев и несколькими ушибами.

— Уезжаем! Немедля! — вернувшись в комнату, приказал Тимофей и обернулся к греку: — Ты был прав, лучше переночевать в поле.

— Зачем уезжать? — Сарват пожал широченными плечами. — Обычное дело! Больше не сунутся, можешь мне поверить. Теперь все будут тихо сидеть по углам с таким видом, будто ничего не случилось.

Немного посовещавшись, решили остаться. Ночью по очереди караулили у двери, но их никто не беспокоил.